Путник сошёл с верблюда, движения его были исполнены достоинства, но без надменности. Он слегка склонил голову.

— И вам мир, о достопочтенный Умейя, чьё имя несут ветры в города севера. Мир и благословение твоему дому. Я вкушаю твоё гостеприимство, как усталый странник в зной пьёт воду из чистого прохладного источника. Да умножатся твои стада и да крепнет твоя слава!

Умейя ас-Салаб, каид рода ас-Саиф, с достоинством поклонился.

— Водитель караванов во сне явил мне откровение о твоём прибытии, о, аль-Аввиль. Желаешь ли ты одарить нас радостью беседы за скромной трапезой?

— О, достопочтенный Умейя! — улыбнулся странник, — ведомо мне — то, что ты именуешь «скромной трапезой» — поистине посрамит застолья самых богатых и изнеженных из ар-руми. Разве не приказал ты зарезать лучшего барана из своих стад?

— Истинно так! — пригладил бороду каид.

— Однако, я со всем почтением скромного гостя прошу тебя немного отложить нашу беседу.

— Ты желаешь отдохнуть с дороги? — догадался каид.

— О да. Путь был долог, и я бы не хотел смущать мужей Бану ас-Саиф путанными мыслями усталого странника. Краткий отдых же придаст твёрдости моим речам.

— Желание гостя — закон!

Путника проводили в один из пустовавших шатров. Оказавшись в одиночестве, он скинул плащ и остался в красной тунике. На поясе его красовался римский воинский пояс-балтей. На ногах — калиги. Грудь пересекала перевязь с мечом. Он снял и её.

Римлянин уселся на циновку, скрестив ноги. Заходящее солнце бросило последний свой луч в щель от полога шатра. Странник устало прикрыл глаза.

— Благодарю тебя, Узза. Дальше я сыграю другой фигурой.

В руках римлянина появился небольшой кожаный мешочек, он развязал его и рассыпал перед собой горсть застывшего света.

Пять камней, огранённых рукой мастера.

Синий, как небо, сапфир, внутри которого таилась целая вселенная теней.

Тёмно-красный гранат — окаменевшая капля крови.

Зелёный изумруд — глаз львицы.

Медово-жёлтый топаз, кусочек застывшего южного солнца.

И последний — отливающий пурпуром редкий и таинственный аметист, цвет сумерек и власти.

Луций Ферон взял в руки пурпурный камень, взглянул сквозь него на свет. Улыбнулся.

«Мои камни не торчат у всех на виду. Лежат себе по тёмным сундукам. Сверкать им назначено нечасто».

— Время пришло, — прошептал Первый, — твой выход.

* * *

— Что это?

— Се держи. Все, яко дею — тоби на добро.

Алатрион присмотрелся. Костяной диск с мелкими непонятными значками. Явно — амулет.

— Какой-то варварский.

— Юнакъ самъ творяше. А по томъ азъ мало подъшептахъ ту.

— Зачем он мне?

— Бо хотелъ єси стати невидимомь. Се и станеши. Не уззрять тебе, иже могоут.

Алатрион поморщился.

— И ты? — пробормотал скептически.

— Дурень ты еси! — Зарина откровенно потешалась.

Потом посерьёзнела.

— Добре. Ту бо есть глупота случися, но не до часу исправити. Инша справа не ждъала есть. Путь далёк.

— Куда же?

— А къде бы ты хотелъ? — прищурилась жрица.

Алатрион поджал губы.

Она усмехнулась.

— И как? Кружным путём поедем, об седло задницу мозолить? — спросил стрикс, — или опять за меня с Пелагием пободаешься?

— О тебе ли? Не имать онъ печали о тебе.

— Да? — пробормотал Алатрион, — а мне показалось, что всем вам от меня чего-то нужно.

Зарина смерила его высокомерным взглядом, но не ответила.

— Иди по мне.

Улицы вымерли. Разыгравшийся Борей пронизывал смертных до костей, заставляя случайных прохожих кутаться в толстые шерстяные гиматии,

Алатрион холода не чувствовал, ему было всё равно, но при взгляде на Зарину почему-то мурашки по спине бегали. Жрица шла впереди, одетая в черный, несшитый на боках пеплос, скреплённый на плечах двумя серебряными фибулами.

— Файномерис… — пробормотал Алатрион.

Ветер рвал тонкую, совсем не по погоде одежду и если бы не поясок, Зарина оказалась бы сейчас не просто «показывающей бёдра», как он сказал, нет, она шла бы практически голой. На глазах у всего города. Впрочем, любопытных зевак Алатрион не видел. Никто не попался навстречу, никто не выглядывал из дверей.

Чёрные волосы жрицы собраны в узел на затылке, только седые пряди, как всегда, обрамляют лицо. А на ногах сандалии из красной кожи.

Впрочем, нет. Не жрица. Алатрион всё острее чувствовал, что ведёт его уже не Зарина.

Обутая в красное. Ключница. Придорожная. Подземная. Предвратная.

Геката поднялась по ступеням периптера, приложила левую руку к двери. Та отворилась почти беззвучно, видать масла на петли тут не жалели, дабы скрип не оскорблял слуг богини. Никакие ключи Ключнице, отворяющей любые двери, не были нужны

Они прошли в полумрак наоса, где, слабо освящённый парой масляных светильников стоял ксоан. Деревянная статуя Девы.

Алатрион видел её впервые. Изваяние было очень древним, чёрным от времени, грубо вырезанным из дерева. В нём едва угадывалось лицо. Даже и не понять, мужское безбородое, или женское. Некое подобие груди едва намечено.

Геката расстегнула свой поясок, набранный из чеканных серебряных прямоугольников. Не пойми откуда ворвавшийся в наос ветер таки подхватил её одежду и за спиной Ключницы словно чёрные крылья затрепетали.

Алатриону показалось, будто что-то случилось с глазами. Тьма наоса струилась, текла. А на чёрном дереве проступил пот.

Статуя таяла.

Нет, не так. Она плавилась, не исчезая без следа, а меняя форму. Розовела на глазах. Грубые черты лица смягчались, превращались в восковую маску.

Да, именно в маску, навроде тех, что надевают актёры в театре. Статуя не стала в полной мере живой. Её лицо осталось странной пародией на человеческое. Несомненно, женское.

От тела отделились руки, и Дева сразу простёрла их вперёд. Воск прочертил разрез рта, сформировались губы и нос. На этом «лице» всё ещё не было глаз, но Дева, похоже, не испытывала в них нужды.

Губы шевельнулись.

— Ты незваная.

Голос Артемиды, Девы, прозвучал со всех сторон сразу. Алатриону даже захотелось обернуться.

— Я, как и ты, здесь дома, — голос Ключницы был шорохом ползущей под сухими листьями змеи.

Необоримое желание оглянуться всё же завладело волей Алатриона. За его спиной стояла тень, очерченная серебряным светом, что источал яркий диск с двумя полумесяцами по бокам, что горел за головой темной человеческой фигуры. Селены, Владычицы Луны.

— Мать, — прошептал Алатрион.

Он вновь повернулся к Ключнице и обмер. Та утратила всю свою неземную красоту. Перед стриксом стояла сгорбленная старуха в чёрном пеплосе. А дальше, в глубине наоса, уже почти полностью сформировавшаяся девица в белом одеянии. Без глаз.

— Ты незваная, — проговорила слепая бесстрастно.

Старуха Ключница взмахнула серебряным пояском так, что он обвил вытянутые вперёд руки Девы.

— Ты — это я, — скрипучим голосом сказала Старуха.

— Ты — это я, — покорно повторила Дева.

— Ты — это я, — произнесла за спиной стрикса Мать.

И все три фигуры рассыпались битым стеклом, острыми зеркальными осколками. Они не упали на пол, а закружились вихрем, пожирая наос, впились в тело стрикса, рассекая его во множестве мест. Хлынула чёрная кровь. Он закричал.

И в это мгновение Алатриона ослепила вспышка света. Она унесла боль, но погасила его глаза, убила все звуки, стёрла сладкий запах храмовых благовоний.

Всё было совершенно иначе, чем в прошлый раз, когда их с Луцием вытолкнула в дромос Афина. Тогда был краткий полёт вверх тормашками сквозь чернильную тьму, рассечённую яркими белыми лучами. Всё это заняло несколько мгновений, после чего рожа встретилась с бурой, сухой и колючей травой Левки.

Теперь же — ничего подобного.