— Это как?

— А вот так, — Алатрион кивнул на Зарину.

Диоген нахмурился. Стрикс смотрел на него с улыбкой, будто учитель, что задал задачку ученику и ждёт, справится ли тот.

— Это оружие… Смертный, в котором сидит бог?

— Великолепно, Луций! — Алатрион выглядел очень довольным и явно искренне радовался, — именно так. Видишь ли, тут обнаружилось такое дело. Твоя подружка Софроника любит показываться в шлеме и с копьём, но в мире духов это всё имеет смысл, лишь как этакая опознавательная маска. Раз баба с копьём, значит — Афина. Если сиськи с дыню — Афродита. Копьё Афины in mundo subtili для смертоубийства не более полезно, чем «копьё» между ног у одного метателя молний для производства детей. Пока оно бесплотно, разумеется. Они не могут друг друга убить. Никак. Могут только смертным дурить головы — этому не молись, молись мне и зарежь вон того барашка, а лучше двух. И мне, мне принеси! Кро-о-овь!

Он так зловеще это провыл, что Луция передёрнуло. Однако, он не прервал разговора.

— Значит, они открыли, что если вселиться в смертного, то… — Луций нахмурился, задумался и пробормотал, — Диомед ранит Ареса…

— Когда в Диомеде сидит твоя подружка, — покивал Алатрион.

— Это невозможно… — помотал головой Луций, — она бы никогда…

— Неоднократно, Луций. Неоднократно. Та заваруха не ограничилась Троей. Куда более кровавые бойни гораздо сильнее проредили обитателей mundus subtilis в других местах. Вот тогда духи и перепугались по-взрослому. После чего появились неписаные правила, которые соблюдаются большинством.

— Но не ею? — покосился Диоген в сторону Зарины.

— Она, друг мой — особый случай. Quod licet Iovi, non licet bovi. Это уже не совсем та Энодия, что раньше. Или даже совсем не та. В ней сейчас плещется такая сила, что Наилучшему Величайшему не надо бы связываться.

— Даже так?

Алатрион на эти слова лишь усмехнулся. Некоторое время шли в молчании. Потом Диоген спросил:

— Но если она столь могущественна, как ты говоришь, то и удержать сей дух без урона для себя должен бы человек сильный разумом.

— Это так, — кивнул Алатрион, — верно рассуждаешь.

— Но она, — Диоген опять покосился в сторону Зарины, которая доселе никак не реагировала на их разговор, — варварская жрица, что говорит на каком-то ломаном койне.

— Луций, — снисходительно вздохнул Алатрион, — здесь не важно, может ли она цитировать Еврипида или Гомера с любого места. Все смертные делятся на стадо и теургов. Она — теург. А таковой может происходить из сущих дикарей, жрать сырое мясо и вытирать жопу пальцем. Это всё неважно для духа, что вселяется в теурга.

Диоген хотел на этого что-то ответить, но слова застряли в горле — он увидел, что Зарина смотрит на него. С усмешкой, от которой мороз по коже.

— Дурнь еси. Почто главу сию пхаешь? Никако то ведение не поможеть ти, напротиву, сгинешь от него борзее, нежели въ незнании.

Она посмотрела на Алатриона и сказала теперь ему:

— Ой лихо ты глаголеши, мертвяк. На кой-ляд ти скот сей, не разумееши? Не быти ему съ тобою волею доброй. Пий луче его, да и край.

У Диогена от этих слов едва ноги не отнялись, но Алатрион никак на них не отреагировал, а Зарина отвернулась и двинулась дальше, как ни в чём не бывало. Будто потеряла к Луцию интерес.

После этого о высоких материях долго разговор не заходил. Стрикс помалкивал, и на Диогена переключился Геласий.

— А дальше дорога полегче будет, — вещал херсонесит, — через перевалы больше не полезем, в обход идём. В стороне останутся и та высокая гора, и поворот на римскую крепость.

— Римскую крепость? — переспросил Диоген.

— Да, Харакс она называется, — пояснил Геласий, — раньше там целая когорта стояла, а теперь вроде малый отряд остался. Да я и не знаю точно, меняются они.

— Любопытно, — проговорил Диоген, — а далеко отсюда будет?

Геласий принялся рассказывать о римской крепости и вообще всей округе. И на целый день, до самого вечера, приобрёл благодарного и внимательного слушателя.

Вечером на привале сели ужинать. Костёр разжигал, собирал дрова, еду варил тавр. Диоген с аппетитом, после целого дня блужданий по горам, принялся есть горячую просяную кашу, в которую накрошили кусочки вяленого мяса. Стрикс с отвращением понюхал содержимое миски и поставил её на землю.

— Скот прибирливый! Седе не Рим, нема павлиних языкив! — прошипела Зарина.

— Ты знаешь, что мне это без надобности, — огрызнулся стрикс, — госпожа твоя расстаралась.

Он пнул миску ногой. Тавр посмотрел на него исподлобья, но не шелохнулся и промолчал. Остальные изо всех сил делали вид, что это их не касается и ничего такого удивительного не происходит. Ужин закончился в полном молчании.

Устроились на ночлег. Диоген, неловко работая одной рукой, расстелил плащ поодаль от остальных. Он делал вид, что укладывается спать, а сам собрался ночью сбежать. По рассказам Геласия он прикинул дорогу до римской крепости и твёрдо решил, что сегодня его последний шанс.

Вскоре все уснули. Диоген уже понял, что Зарина ест и спит, как все обычные люди. И даже по нужде в кусты отходит. Спит ли стрикс, он до конца всё ещё не понимал, но Алатрион не подавал признаков бодрствования.

Луций внимательно прислушивался к звукам его маленького отряда. Вот, кажется, пришло время. Он осторожно поднялся и тихо, на цыпочках, отошёл в сторону от костра. Зарина никого не назначила сторожить, она явно не опасалась ни зверей, ни людей. Так что Диогена никто не остановил. Своего осла он оставил, решил, что пешком вернее дойдёт до Харакса.

Ночью становилось всё прохладнее, но Диоген не замечал ни холода, ни сырости. Он шёл всё быстрее, благо, Луна поднималась над горами, и дорогу можно было сносно различить. Он помнил, что поворот к крепости должен быть по левую руку. Геласий подробно описал все приметы пути, пока они сходились.

Диоген шёл по дороге, оглядываясь по сторонам. Время от времени ему казалось, что по левую руку он видит море. Даже лунная дорожка вроде бы мелькала вдалеке. Окружающие предметы окрасились в какой-то лиловый цвет, отбрасывали неверные узорчатые тени.

Диоген шёл очень быстро, не думая о том, что этак можно в темноте или ноги переломать, или шею свернуть. Временами он спотыкался о корни, ругался себе под нос, но не замедлялся. Он не чувствовал усталости. Ему казалось, что он может так идти не одни сутки. И если сейчас фурку на плечо взгромоздить, то так даже бодрее выйдет. Ему вдруг стало так весело, будто выпил полную чашу неразбавленного вина. Голова немного кружилась, дышалось легко. Наверное, так и пьянит настоящая свобода после позорного унизительного рабства.

Диоген увидел две пушистые сосны. На них, как на примету, указывал Геласий. Если повернуть налево, значит, на юг, там будет развилка, и дорога к Хараксу.

Диоген свернул на юг. Он шёл долго, но это его нисколько не смущало. Геласий рассказывал, что крепость стоит на берегу, и идти до неё долго. До утра можно не успеть.

Когда на востоке заалел рассвет, Диоген всё так же бодро шёл вперёд. Он чётко видел перед собой морскую гладь, над которой вставало солнце. Он приготовил речь, которую обязательно произнесёт перед легионерами, чтобы правдиво рассказать о своих злоключениях и убедить помочь ему. Они непременно помогут, он же свой.

Луций Корнелий Диоген, Первый легион Минервы.

Вскоре стало совсем светло. Тьма отступила в сторону, начался новый день. Диоген решил, что херсонесит не так уж и неправ. Здешние горы были довольно живописными, хоть и совершенно дикими на первый взгляд. Никакого следа человеческого жилья.

И тут впереди он услышал голоса, ноги сами вынесли его на поляну.

Где он встретил своих спутников. Алатрион, Зарина, Геласий и безымянный тавр давно уже не спали.

— Вернулся, блудный сын, — съязвила Зарина.