Афанасий ничего ему не ответил. Он не отрывал взгляда от горящих в сумерках жёлтых глаз.
Поиграв с пекарем в гляделки, Ксенофонт вдруг отвернулся, проследил — все ли уже вошли во двор заезжего дома.
— А в термополии сейчас ужин. Хотел бы я посмотреть, что здесь моя лапушка Миррина закажет.
— Пирогов с рыбой вожделеешь? — усмехнулся Афанасий.
Но кот его не слышал, он уже нёсся внутрь мансиона.
Ввязаться в драку, это, конечно, хорошо, но ужин должен быть по расписанию.
Глава XVII
Самая красивая дорога
Камешки то и дело сыпались вниз, когда нога соскальзывала на мокрой от росы траве. К счастью, Диоген успевал хвататься за ветки можжевельника, что обильно разросся по обеим сторонам тропинки. Уже пару стадиев они шли пешком, вели в поводу лошадей и ослов, нагруженных поклажей.
Диоген старался смотреть под ноги и ступать осторожнее. Сначала тропинка шла вверх, это было ещё сносно. Но теперь начался спуск, Зарина приказала всем спешиться. Вот тут нарисовались настоящие неудобства. Спускаться куда сложнее, ноги сами едут по земле. Да ещё надо тащить за собой осла, а эта противная скотина будто подталкивала вниз Диогена.
Ко всем несчастья Луция добавился один из спутников, Геласий из Херсонеса. Его оставил Филократ, чтобы тот сопровождал Зарину, а сам налегке, выехал раньше, и уже должно быть приближался к родному городу. Он обязался приготовить всё к её приезду.
Геласий будто и не замечал неудобства пути. Он спускался по крутой тропинке так легко, словно шёл по широкой мощёной улице. Под ноги не смотрел, то и дело вертел головой и указывал Диогену на всякое, что казалось необычным. Да без умолку трещал:
— Погляди! Это же самая красивая во всей Ойкумене дорога! Да! Самая красивая!
— Да ну, — проговорил Диоген, тяжело дыша. Он молчал, пока они не спустились, и только внизу в относительной безопасности, рискнул поддержать беседу, — что же тут красивого? Ничего особенного не вижу.
— Ну как же, — не унимался Геласий, — солнце светит, небо такое ясное, облака совсем близко. А горы такие! Вон там, чуть южнее от нас есть гора, там, на вершине до самого конца весны снег лежит!
Диоген только хмыкнул в ответ. Холод и заснеженные вершины его не впечатлили. В Дакии он страдал от мороза куда больше, чем от варваров. Но Геласий почувствовал недоверие в его голосе и решил разубедить несговорчивого чужака.
— А ты погляди, какие здесь сосны растут, — он отломил и сунул под нос Диогену пушистую сосновую ветку, — нигде таких нет!
Диогена нисколько не порадовали и здешние деревья. Вскоре к ним спустились остальные. Алатрион и Зарина, за которой безмолвной тенью следовал молодой тавр. Диоген не запомнил его имени,
— Да, я тоже считаю, что хороший дом, большая библиотека и удобное кресло, в котором можно сидеть и читать хоть целый день, куда красивее, чем дикая горная местность, — усмехнулся Алатрион и подошёл к ним поближе, — а то по здешним горам и не скажешь, что настоящие города всего в нескольких днях пути отсюда. Мы ведь на самом краю мира!
Диоген отвернулся. Алатрион снова прочитал его мысли об уютном доме и большой библиотеке. Он чувствовал, что стрикс сейчас не подчиняет его волю, видать решил, что бежать Луцию тут некуда. Однако он по-прежнему читал мысли Диогена, словно они были записаны чётким почерком на листе папируса.
— Се неразумен муж! Свету бо краи не имать, — Зарина презрительно фыркнула в сторону Алатриона, — мовчи боле, то бы тя гораздным мнили.
Алатрион скривился и отвернулся уже сам. Пожалуй, единственное, что примиряло Луция с тяжёлой дорогой, так это гнусные поношения Зариной стрикса. Алатрион выглядел подавленным, молчал и не возражал, когда его оскорбляла таврская жрица. Диоген откровенно злорадствовал, тем более что понимал — Алатриону известно и об этих его мыслях.
Наблюдая за отношениями жрицы и своего мучителя, Луций быстро догадался, что по некоему статусу кровососу было далеко до Зарины. Кое-что об этом он выспросил у Алатриона, преодолевая отвращение. Стоило ему закрыть глаза, и перед ним вновь и вновь вставала картина кровавой оргии в горном святилище.
Диоген понял, с кем на самом деле свела его судьба.
Энодия, Ключница, Триединая, Владычица Луны, колдовства и перекрёстков, богиня Геката избрала таврскую жрицу для своих воплощений в тварном мире. И хотя она посещала это смертное тело нечасто, Зарина, как видно, хозяйкой почиталась куда важнее какого-то стрикса. Своим преимуществом Зарина пользовалась по полной, всякий раз без малейшего повода унижая Алатриона.
Луций был уже порядочно посвящён в дела тех, кого совсем недавно считал богами, но перед ним постоянно раскрывались всё новые и новые особенности этих сущностей. Алатрион весьма щедро делился знанием со своим «учеником». Диоген ещё не разу не заподозрил, будто тот что-то утаивает. Из рассказов стрикса выходило, что могущественные боги могут себе тело создать благодаря накопленным силам, которые в них вливают смертные своими жертвами. Но тут Диоген наблюдал совсем другой случай. Как поведал стрикс — Зарина была рождена смертной матерью, от смертного отца. Геката облюбовала это тело, и временами его посещает.
— И что? — спросил он Алатриона, — бог может вселиться в любого человека?
— В общем, да, — охотно ответил стрикс, — но всегда у такого вселения будут последствия. В большинстве случаев смертный сойдёт с ума и может даже умереть после того, как вселившийся дух покинет его тело. Но может получиться иначе.
— Что, бог с ума спрыгнет? — усмехнулся Диоген.
— Именно так, — без тени улыбки кивнул Алатрион.
— Да ладно…
— Именно так, Луций, — повторил стрикс, — духи обожают тела из плоти, нет для них большего блаженства, чем обладание настоящим таким налитым приапом или сиськами. Поэтому твоя подружка Софроника с таким наслаждением двести лет торговала книгами в нашем тварном мире, полном мерзости. А один очень хитрожопый и потому исключительно могущественный дух на всю Ойкумену прославился, как величайший бабник. Ты же помнишь, какая интрига была вокруг рождения другого твоего дружка? Я про то, кто же на самом деле поимел Алкмену.
Луцию было очень неприятно это обсуждать, но, испытывая отвращение, он всё же сгорал от любопытства.
— Вселиться в тело смертного — более лёгкий путь для них, — сказал Алатрион, — не надо веками копить силу и интриговать против себе подобных, дабы именно тебе шло больше жертв. Но вот незадача. Не только смертный умом тронется, но и ты тоже можешь. Причём необратимо. И быстро. И это не то же самое, что сосать кровь людей, принесённых в жертву, наливаясь силой и медленно сходя с ума. Это потеря себя. Полная. Очень страшно для глубокоуважаемых. Но есть ещё кое-что пострашнее. То, что остановило Великую войну.
— Что за Великая война? — переспросил Луций.
— Троянская, — пояснил Алатрион, — так зовут в этой части Ойкумены. Хотя на самом деле бодались не только под Троей. Громовержец там, например, почти не участвовал. Гомер пел, что он-де, лишь жребии взвешивал, да прочим Олимпийцам вмешиваться не давал. То не совсем так. Наш великий бабник был в большей степени занят в другой заварухе, о которой в Элладе и не слышали. На востоке. В Индии. Об этом я, увы, мало что сумел разузнать. Пока. В приоритете было, знаешь ли, другое знание. Но надеюсь и об этом со временем подробно выведаю.
— Зачем? — спросил Диоген.
— Мне просто интересно, — усмехнулся стрикс, — интересно всё на свете. И как он вообще устроен, этот свет. Вот знаешь, почему они после Троянской войны больше ни разу не повторили подобного? Я духов имею в виду.
— Подобного?
— Открытого противостояния друг с другом руками смертных. До такой степени открытого, что даже сами смертные сохранили память, кто там из богов помогал им пырять недругов всяким острым.
— Почему?
— Потому что испугались до усрачки. Потому что изобрели такое оружие против себя любимых, что обгадили жидко весь Олимп, или где они там на самом деле сидят.
