И вот теперь он уже не разделял две грани своего бытия. В косматой серой шкуре, с когтистыми пальцами, с невиданной мощью в руках-лапах он сознавал себя Бергеем, сыном Сирма и Андаты, братом Дарсы и Меды.

И когда наутро он всё это понял, то упал на колени, ткнулся лбом в замшелый корень и заплакал. Беззвучно. Только плечи предательски вздрагивали.

«Если б я знал… Если б я понял всё раньше и был готов… Она была бы жива…»

Потом он встал, посмотрел на Ятрака, который сидел неподалёку и сверлил его взглядом, но уже не насмешливым, не высокомерным. Бергею показалось, что даже уважительным. И… завистливым. Юноша не знал, что пережитое им прозрение на долю самого Ятрака выпало лишь когда тому перевалило за тридцать.

Надо найти Дарсу. И Меду.

— Пошли в город, — сказал Бергей сухо.

В Филиппы они вошли около полудня, совершенно беспрепятственно. Правда в воротах Ятрак зачем-то стиснул локоть Бергея.

— Что? — спросил тот.

Ятрак не ответил, скосил взгляд на попавшихся навстречу троих мордоворотов. Двое были вооружены, а третий нет. Бергею показалось, что именно на него засмотрелся Ятрак. Тот тоже обернулся на них, но вооружённые толкнули его в спину и велели топать.

В городе Ятрак сказал:

— Быстро действовать надо. Находим мальчишку и сразу валим отсюда.

— Почему?

— Наследили мы тут, — мрачно буркнул Ятрак, — ты тоже. Слушок до меня дошёл.

Бергей огляделся. Он впервые видел такой большой город. Зрелище огромной толпы в театре осталось в памяти мешаниной неясных образов. И лишь сейчас, в здравом уме, он дивился, сколько же тут народу, какие дома. Некоторые огромны, целых пять этажей. Справа и вовсе громада возвышается. Театр. За ним гора, на её склонах несколько домиков, на вершине стены акрополя.

Они добрались до форума. Он привлёк их тем, что тут было очень многолюдно. Легко в толпе затеряться. Оба они выглядели сущими варварами, но пальцами на них не показывали. Бергей выхватил взглядом несколько фракийских шапок. Речь тоже звучала пёстрая. Греческий и латынь. Он оба эти языка знал, но здесь они так сильно переплетались, что юноша немного растерялся, переваривая все достигшие его ушей слова, разговоры торговцев и покупателей, крики зазывал, смех мальчишек. Он выхватывал и фракийские слова, то была речь сапеев, сатров, одрисов. Она походила на гетскую.

Ятрак начал расспрашивать прохожих. Одного, другого, третьего.

— Здоровяк с мальчонкой? — нахмурился полноватый мужчина в тоге, задумался, посмотрел на своего собеседника, худого старика, — это не тот безумный ублюдок часом? Доктор Помпония. Видел я его, он какого-то пацанёнка за руку в сторону скены тащил. В тот день.

Старик пожал плечами.

— Доктора Помпония звать Фероксом, он не похож на описание.

Толстяк в тоге с прищуром посмотрел на Ятрака:

— А тебе зачем убийца этот? Ты не заодно с ним? Смотри, стражу кликну!

— Да что ты, уважаемый! Как можно! Мне до убийцы и дела нет, я мальца ищу. Его, видишь ли, похитили, из дома украли. Может, этот? Убийца твой?

Бдительный гражданин не ответил. Он смотрел крайне недоверчиво и Ятрак попятился, сграбастал Бергея за локоть. Они отошли подальше. Возле столика уличного писца, который за малый асс составлял письма и различные документы, Бергей оглянулся. Толстяк что-то говорил крепкому парню, по виду рыночному стражнику, в стёганой безрукавке, войлочной шапке, с палкой в руках.

— С-сука… — прошипел Ятрак.

— Ты опять про того здоровяка? — спросил Бергей.

Ятрак не ответил.

Бергея коснулась чья-то рука. Он оглянулся. За его спиной стоял уже знакомый старик.

— Вы ищете мальчика Дарсу, уважаемые? — сказал Мофий Эвхемер, врач.

— Да, добрый человек, — ответил Бергей, — это мой брат.

— Заметно, — кивнул Мофий, — вы похожи. Потому я и пошёл за вами.

— Ты знаешь, где он живёт? — с надеждой спросил Бергей.

Идти пришлось не так уж далеко.

— Это улица красильщиков, — сказал Мофий, — вот, на углу, инсула. Тут термополий и пекарня.

Бергей, уже не слыша его голоса из-за бешено колотившегося сердца, первым вошёл внутрь. И сразу замер, как молнией поражённый.

Дарса сидел за столом рядом с мужчиной лет сорока, с чёрной курчавой бородой. Перед ними лежали ножи, шила, мотки ниток, иголки, куски кожи, Дарса натирал жиром высокие закрытые башмаки-калцеи. Рядом с ним сидел большой серый кот. Именно он первым взглянул на Бергея и тут же громко муркнул странным голосом.

«Дарса!» — услышал Бергей чей-то возглас, но не понял, кто это произнёс. Да ему и дела до того сейчас не было, он забыл обо всём на свете. Ноги перестали держать, голова закружилась. Он опустился на колени.

— Бергей! — закричал мальчик и бросился ему на шею.

* * *

Калвентию не давал покоя пекарь и он к Афанасию наведался ещё до прибытия Фруги. Однако того и след простыл. После допроса гладиатора Калвентий сообщил об этом легату.

Тот спросил, на какой улице жил пекарь, а когда отстранённый им страж порядка ответил, нахмурился.

Он подозвал своего скрибу и велел принести некие таблички. Тот исполнил.

— Что это? — спросил Калвентий.

— Читай, — разрешил легат.

Басс раскрыл первую попавшуюся.

— … а потаскуха эта бесстыдная стонет, охает и будто кошка мяучит, да так, что на всю инсулу слыхать. А сама на рожу страшна, вот и выходит, что мужей чужих приманивает колдовством, сучка драная…

— Не то, — поморщился Фруги, — другую открой.

— … названный Тит Фунданий, ранее известный как человек трезвый и благонадежный, ныне в доме своём ларов и пенатов не держит, а всякого встречного стал именовать братом или же сестрою…

— … красильщика Фабриция и жену его я на молениях Сильвану более не видал…

— … а на сходбищах в той пещере вкушают они плоть и кровь человеческую и говорят, что де, сгорит в огне власть Августа Цезаря, а они, осквернители, войдут в царство не от мира сего…

— … а раб тот, Сириец, слова те передавал, дескать — и последние станут первыми. Сиречь, замыслил бунт, скотина тупорылая…

— … рекомый же Гай Сульпиций простил долги вдове Рутилии, у которой трое детей, а поскольку такого за ним ранее не водилось, то, стало быть, вдова его к тому принудила колдовством. В подтверждение слов своих могу сообщить, что лично видел, как Сульпиций чертил знаки колдовские себе на лбу…

— … а пекарь тот, Афанасий — у них самый главный жрец и обряд чуждый творил, окуная трёх человек головою в реку, что я самолично видел, сидя в кустах…

Калвентий оторвался от табличек.

— Доносы.

— На христиан, — подтвердил Фруги, — ты знал, Калвентий, что у тебя тут полно христиан?

— Не было приказа их изыскивать.

— Зачем их искать? Смотри, достойные и бдительные граждане сами тебе их нашли.

— Мне известно, что Август Цезарь запретил рассматривать анонимные доносы, — буркнул Калвентий.

— Так тут не анонимные. Все эти люди пришли в курию, и мои помощники записали их слова. Тут же указано, кто и что говорил. Ты не заметил?

Калвентий не ответил.

Фруги задумчиво почесал горло, заросшее пятидневной щетиной.

— С христианами придётся решать. Я не исключаю их причастности. Все опрошенные указали, что никто из этих людей, — легат кивнул на таблички, — не появляется в театре. А ведь эта тварь устроила резню именно в театре. Возможно, и это ваше донельзя странное беспамятство тоже связано с христианами. Почему-то я уверен, что их показания будут сходны с теми, какие сообщил этот твой Ретемер.

— Что же, начать их хватать?

— Мы разберёмся, Калвентий. Тебя я по-прежнему к сему делу не допускаю.

— Зачем тогда ты мне показал доносы? — мрачно спросил бывший иринарх.

— Посмотреть, какова будет реакция.

— Главный у них — Афанасий. Его нет в городе.