Бергей напрягся, подобрался и глухо зарычал, всем своим видом показывая, что ночным битьём не сломлен и готов продолжать.

— Говорить, значит, не желаешь? И в кого ты такой упрямый? В деда что ли?

Дедов своих, ни по отцу, ни по матери, Бергей не знал. Дед по отцу, коего, как он предположил, помянул Ятрак, умер задолго до его рождения. А деда по матери, Зейпирона, родня старалась не вспоминать. Бергей за всю свою жизнь даже имя-то его слышал всего раз. Где он, что с ним, ведать не ведал. Вот и сейчас про него не подумал.

Но какого бы деда ни упомянул Ятрак, тон его парню не понравился, и он оскалился. Совсем не по-людски. Шкура-то исчезла, но звериная суть её не отпускала.

Ятрак поднялся на ноги, вздохнул. Смотрел он теперь как-то со странной смесью досады и смирения. Дескать: «Я сделал всё, что мог».

Он поднёс руки к пряжке своего наборного пояса, весьма недешёвого. Поверх него был повязан непримечательный витой кожаный шнурок. Ятрак распустил узелок, взмахнул шнурком, будто плетью и захлестнул шею Бергея. На конце тонкого ремешка обнаружился свинцовый грузик. Получившаяся удавка мигом затянулась.

Бергей захрипел, вцепился в неё руками, но, к великому удивлению юноши, она не поддалась, хотя выглядела так, что двумя пальцами порвёшь. Петля затягивалась сама собой, Ятрак в этом не участвовал.

— Ох и дурак ты…

Ятрак снова сел рядом на корточки. Бергей хрипел.

— Ну теперь-то унялся? Довольно может?

Юноша судорожно кивнул. У него потемнело в глазах.

Ятрак снял с его шеи шнурок.

— Хорошая штука, однако. Но я даже не думал, что пригодится. Мы же вас вызволять шли, никто и помыслить не мог, что тебя придётся силком тащить. Ну, то есть, кроме Отца. Он, видать, что-то этакое про тебя знает, вот и выдал сей полезный шнурочек. Не будешь больше брыкаться?

Бергей перевернулся на бок, хватая ртом воздух.

— Поговорим, может, уже?

Бергей промолчал. Пожелание Ятраку сдохнуть он высказал после второго битья, и больше вступать в переговоры не жаждал.

Ятрак встал и сходил в сторону, совсем недалеко, не выпуская из поля зрения Бергея. Вернулся с мешком, порылся в нём, извлёк и бросил юноше тунику.

— Одевайся.

Туника была поношенной. Мягко выражаясь. Но Бергей, конечно же, привередничать не стал.

— Готов слушать?

Юноша не ответил.

Ятрак расценил его молчание, как согласие, устроился поудобнее, привалившись спиной к древесному стволу, и начал долгий рассказ.

Он говорил о малознакомом юноше жреце Сабазия, коего с великим почтением именовал Отцом, явно не подразумевая при этом своего родителя. Говорил о противостоянии Залдаса с неведомой Змеёй. О братьях, их крови и долге. Он вспомнил про Збела и даже пересказал несколько опешившему Бергею о той встрече в лесу под Апулом. Он говорил о Дарсе.

И чем дольше Ятрак говорил, тем сильнее сползало с лица Бергея глупое показное юношеское равнодушие, гордыня, заменяясь неподдельным интересом, вниманием.

— Брат твой жив. Он здесь, в городе. До недавних пор сторожил его один ублюдок. Нет, брату твоему он ничем не повредил, только попросту присвоил его. Силён, сучий потрох. Он Терея убил, гнида. Но на днях кое-что случилось. Его самого ушатали, это я точно слышал, заглядывал в город третьего дня, тут все разговоры были об этом. Больше нет препятствий. К тому же с Дарсой Тзир.

Имя Скреты за время рассказа Ятрака прозвучало не раз, Бергей встрепенулся, выдав своё внимание, лишь при первом упоминании.

— Я вот только понять не могу, — хмурился Ятрак, — какого хера Тзир скорешился с этим медведем с топором.

Ятрак знал много. Направляя волков на поиски, Залдас на Ятрака возлагал особые надежды. Самый слабый из всех. Самый умный и хитрый. В одиночку у него вышло всё разнюхать даже лучше, чем в компании Терея, Мокасока и Страммилы. При этом он не попался Палемону и Софронике. Не встретился с Алатрионом, хотя оба ощутили присутствие друг друга.

Ятрак кружил возле города. Дарсу он чуял. Как и его защитника, пересекаться с которым ещё раз не решался.

Здесь, в Филиппах, голос отца каким-то образом усилился. Подсказал — оба брата поблизости. Надо ждать.

Ятрак ждал. А как только нос его перестал ощущать присутствие стрикса и Геракла, когда это подтвердил и голос отца, тогда он и начал охоту на старшего из братьев. Тот оказался совсем бестолковым, до самой встречи о присутствии Ятрака не подозревал.

— Вот, собственно, и всё, — тон Ятрака за время рассказа сменился с изначально высокомерного и непреклонного на почти ласковый, участливый, — ещё кусаться будешь?

— Не буду, — буркнул Бергей.

— Вот и ладушки.

— Дальше что?

— Ну, тут всё просто. Идём в город, находим Дарсу и Тзира. Что угодно поставлю — Скрета брыкаться не будет. Никаких опасных ублюдков поблизости больше нет.

— А потом?

— Едем в Дакию. К Отцу.

— Мой отец давно уже у Залмоксиса, — буркнул Бергей, — другого у меня нет.

— Ага. Ты про Залмоксиса случайно Залдасу ничего не брякни.

Бергей некоторое время молчал. Ему хотелось закрыть глаза и расслабиться. Он никак не мог поверить, что всё, наконец-то, стало простым. Дарса жив и совсем скоро он встретится с ним. Препятствий никаких и даже будет помощь. И дядька Тзир здесь. Закончатся эти мучительные месяцы, полные одиночества и страданий, телесных и душевных. Неужели, это всё? И конец у сей жестокой сказочки будет хорошим?

Он поймал себя на мысли, что попросту не сможет после всего услышанного ощериться и снова кинуться в драку. Чтобы что? Так и бегать одиноким волком, отталкивая любую помощь?

Для чего они с Дарсой нужны Залдасу, он пока что из речи Ятрака не понял. Но чем путешествие на родину, на Когайонон, хуже других возможных путей? За все свои злоключения он ведь даже и не придумал, что будет делать, когда найдёт брата.

— Хорошо, — с расстановкой проговорил Бергей, — находим Дарсу. Едем к Залдасу.

«А так посмотрим».

Может, с этими новоявленными братьями и впрямь им будет лучше, чем где бы то ни было. Збел из их числа. Бергей не отказался бы стать похожим на него. Достойный человек. Вернее, волк.

Сразу в город они не пошли. Ятрак заявил, что в убывающую луну превращение возможно. Бергей, впрочем, и сам это знал. На следующую ночь оба вновь шагнули за кромку. Уже не для драки. Ятрак принялся раскрывать перед Бергеем новые горизонты чувств.

Лишь теперь, когда немного распутался клубок мыслей, когда не нужно было куда-то бежать, выживать, убивать, на юношу будто водопад из новых ощущений обрушился. Привычные ночные звуки — стрёкот цикад, шум ветра в кронах деревьев, журчание ручья, уханье филина — обострились, как никогда прежде. Бергей обонял настоящую паутину, сплетённую из незримых звериных следов, легко различал их. Слышал хруст ветки в нескольких сотнях шагов от себя.

Но стоило скользнуть за Кромку (он ещё не вполне понимал, как это получается), как исчезали звуки и запахи. Зрение здесь, наоборот, обострялось, но, может быть, это обманка — полутона и почти все цвета исчезали, тени становились контрастнее, чётче, а рассеянный бледный свет луны ярче.

В голове юного оборотня постоянно звучал насмешливый голос:

«Ох и телок ты, парень. Совсем же дикий. Как-хоть не прибили тебя до смерти, такого дурня?»

Бергей с удивлением осознал, что он тоже может говорить с Ятраком там, в этом чёрно-белом мире. И даже рта открывать не нужно. Ятрак отвечал на мысленный зов.

А на утро юноша помнил всё и это стало для него сильнейшим потрясением, ведь пробудившись после той проклятой ночи, когда погибла Тисса, да и после многих других подобных ночей он мучился головной болью, багровыми сполохами мыслей, обрывками неясных образов. Он месяцы складывал их в картину происходящего с ним. Сплетал с туманными слухами о волках Залдаса, о Дардиолае. Давно понял, что с ним происходит. Но всё равно то были лишь догадки. Да, они уже много месяцев, как переросли в уверенность, определённость насчёт его природы. Природы зверя. Но это всё попахивало безумием.