— Вешалась неумело, шею не сломала. Напишу, какое питьё давать и чем шею мазать, чтобы след от верёвки рассосался.

Он помолчал немного, покусал губу и добавил:

— А вот как душевные муки лечить, тут не скажу. Не знаю.

— Девки присмотрят, — пообещал Тектомар, — как-нибудь выходим.

Вечером пришли легионеры. Все они имели донельзя виноватый вид. Помянули Аттия, на чём свет стоит кляли Гая Грания, самыми чёрными словами его обзывали.

Кое-кто из них остался на ночь. Но на этот раз незваных гостей не явилось. Верно, у неведомого хозяина злодеев запас подручных оказался не бездонным.

На следующий день снова появился Турбон и долго говорил с Тектомаром. А когда ушёл, хозяин поделился с вышибалой:

— Опознали этого, который Аттия положил. Видели с тем лысым, что приходил накануне.

— А чей лысый? — спросил Дардиолай.

— Его в городе не видно, затихарился. Но кто-то Турбону шепнул, что это человек прокуратора. Всё-таки к нему ниточки тянутся.

Ещё через день возле таберны появились ликторы, а дюжие рабы опустили на землю роскошную лектику и из неё вышел бородатый мужчина лет немногим за тридцать, в тоге. Сопровождал его опять Квинт Марций Турбон.

Они направились к хозяину. Проходя через зал, бородатый скользнул взглядом по лицу вышибалы и Збелу показалось, что будто римлянин как-то замедлился. Споткнулся.

Узнал? Вот Збел его точно узнал. Навсегда, похоже, лицо это в память врезано…

«Рядом с аквилифером по-прежнему находился Адриан. Вся кровь от его лица отхлынула, зубы сжаты, губы побелели. На скулах играли желваки. Но он не спешил ехать в тыл. Знал — об этом станет известно Августу. Публий Элий не отдавал никаких команд. Просто смотрел, как даки прорубаются к Орлу и к нему. Всё ближе…»

Дардиолай сжал зубы.

Пропретор и примипил пробыли у Тектомара недолго, а когда покидали «Бобра», Адриан более не взглянул на вышибалу. Лицо Публия Элия не выражало никаких чувств.

Тектомар вышел, утирая пот со лба.

— Какие люди тут захаживают, — процедил Дардиолай, — самолично. Могли бы повелеть к их высокому порогу прибежать.

— И прибежал бы, — буркнул Тектомар, — даже и хвостом бы вилял. Тут такое дело, что как-бы со свету не сжили. Те или эти. Мы-то люди маленькие.

— Они-то поделились чем-нибудь?

Тектомар покачал головой.

Другой поделился. Накануне явления Язадага пришёл в «Бобра» центурион Тициан и подкинул свежую сплетню, будто следствие Турбона зашло в тупик. Никого из приходивших к Тектомару вымогателей не нашли, никаких явных связей с прокуратором не установлено. Но уже несколько дней в Аквинке стало очень тихо. И даже кошельки на рынке у зевак не режут.

В общем, всё улеглось. Никаких неприятных происшествий более не случалось.

— Что дальше собираетесь делать? — спросил Язадаг.

— Как только Фидан совсем поправится, домой поедем. Хотелось бы весной вернуться, — ответил ему Дардиолай.

— К Сусагу? — переспросил Язадаг.

— Да, не среди урумов же нам жить. Моего дома больше нет, никого не осталось. Значит, моя родня — это родня моей жены. Надеюсь, царь нас не прогонит, — грустно пошутил Дардиолай.

— Да ну, конечно, примет.

Дардиолай видел, что Язадаг мнётся, что-то ещё хочет сказать, да решиться не может. Збел спросил прямо:

— Ты с нами поедешь?

— Нет, — твёрдо ответил сармат.

Збел приподнял бровь.

— А как же твоя…

— Увидишь её — скажи, что нет меня более. Сгинул. И ты это лично видел. Пусть не ждёт.

Дардиолай прикусил губу, покачал головой.

— Да как же так…

— Вот так, Варка… Никуда я отсюда уже не уеду. И прошу тебя, всеми богами заклинаю, не вспоминай при Пинне, будто есть у меня жена. А про Фидан говори, что она — моя сестра. Двоюродная.

Дардиолай положил руку ему на плечо.

— Ох, заврёшься ты, Язадаг.

Он не сказал, что и сам соврал. Не собирался Дардиолай к Сусагу. Ибо помнил о другом деле и оно, заброшенное, столь важное для отца, жгло теперь хуже калёного железа его память и совесть.

— Она самая красивая… — прошептал сармат, глядя в сторону.

А Збел догадался, что сказано это было уже не про «двоюродную сестру».

* * *

К ночи глаза уже толком ничего не видели, но даже отложив резец, Деян придирчиво продолжал вертеть фигурку, отыскивая изъяны.

Ныне и не представить, что несколько дней назад эта прекрасная обнажённая огненная богиня была рыжим матовым камнем. Самым большим из всего запаса.

В тусклом огоньке масляной лампы камень переливался — от светлого мёда в округлостях груди и бёдер, до граната в глубоких тенях. Под левой грудью, там, где сердце, таился крошечный пузырёк, инклюз.

Ноги лишь намечены, от середины бёдер они пока слиты воедино, и будто древесной корой покрыты неровностями камня. А выше — круглые ягодицы, способные свести с ума любого мужчину, плоский живот, груди полные, тяжёлые, как спелые плоды. В них не было эллинской утончённости, лишь зрелая сила.

Руки прижаты к телу, ладони лежат на бёдрах. И вся золотистая фигура сотворена не для услады взора богача, но для торжества жизни.

А лицо… Обрамлённое густой гривой волос, разметавшихся по плечам, оно стало настоящим вызовом мастеру. Изображено в тончайших линиях. Женщина была совсем непохожа на эллинских Афродит, что стыдливо опускают взор. Нет, она смотрела прямо, гордо.

Деян никогда не слышал о Пигмалионе и Галатее, но сейчас ничего так не жаждал, как той колдовской силы, что способна вдохнуть жизнь в солнечный камень.

— Я не продам тебя… — прошептал мастер еле слышно.

Он понимал, что это очень глупо и расточительно. Самый крупный камень, тончайшая работа. Цена ему не меньше пятисот денариев. А то и больше. В Риме бы стоил в десять раз дороже.

Но разве можно продать её?

— Мглена… — прошептал Деян.

Он обернулся. Дардиолай и Фидан спали. Збел всей своей могучей фигурой умудрился разместиться на краешке кровати, отдав большую её часть жене.

Деян вновь посмотрел на фигуру богини. Медленно коснулся её лицом своего лба.

— Мглена…

Потом аккуратно завернул в тряпицу. Потушил фитилёк масляной лампы и неловко переполз со стула на свою кровать.

Она скрипнула, но спящие не проснулись.

Деян залез под одеяло и закрыл глаза.

Перед его взором долго танцевали едва различимые цветные круги. Им суждено очень скоро погаснуть, затянув его в чёрное беспамятство, почти всегда без сновидений.

Не в этот раз.

Он увидел, как мятущееся пламя лампы, казалось бы, только что им потушенное, растёт вверх, раздаётся в стороны, превращаясь в огромный костёр, горящий на берегу реки, в окружении стройных сосен.

Серебряная луна в небе.

Колдовская ночь.

Я тебя забывала на песке у огня.

Под стремительный танец безликих богов.

Двадцать тысяч шагов, от тебя до меня

Чтоб согреть твои руки дыханьем снегов.

Он видел мятущиеся тени, переливы голосов, смех. Тени двигались. Рыжие отсветы выхватывали из тьмы обнажённые тела мужчин и женщин.

Он кружились вокруг костра, бежали к реке. Они пели.

Были сосны и мох, и русалочий смех.

Я просила совет у молчащей воды.

Восковые фигурки, иголки и мех,

Только кто-то запутал и спрятал следы…

Он уже слышал эту песню. Тогда, в ночь возвращения Варки. Её пела Фидан, кружась в кольце ревущего пламени. Но теперь голос принадлежал не ей.

Запах ночи и мёда и тысячи трав.

Кровь хлестала по жилам, как кипящий свинец.

Пили шорох шагов золотые ветра