— Даже самое скверное знание — лучше мук незнания.

— Не всегда, — возразил Язадаг.

— Ты не хочешь возвращаться? — безуспешно скрывая за спокойным голосом надежду, спросила Пинна.

— Меня никто не ждёт, — соврал Язадаг, сам себя убеждая, что, верно, так и есть, и так стало уже давно.

И всё же Пинна не решилась отпустить его одного. Да он и не рвался.

— Не пропустят меня легионеры.

«Может, ради этого всё?» — точила себя сомнениями Пинна, — «нашёл дурёху, чтобы в город провела».

Но всё же и выхода иного не нашлось, да и этот более успокаивал, нежели тревожил.

«Даже самое скверное знание — лучше мук незнания».

Пусть так. Она сама посмотрит на эту «родичку». И на него. Сама всё увидит и поймёт.

Аквинк показался Язадагу излишне шумным. Раньше такого за собой он не замечал. Он любил многолюдные торжища, нравилось, когда собирается толпа людей и кипит вокруг жизнь, совсем не похожая на ту, что в родной степи.

А сейчас, проведя пять дней в поместье Пинны, он приехал в Аквинк на рынок, и тут же захотел вернуться обратно. В сельскую тишину, к женщине, от пламени волос которой больно глазам.

Он приехал на рынок вместе с Пинной и одним из её слуг. Не Тепеем, который все эти дни смотрел на «проходимца» исподлобья. Надо было распродать остатки урожая яблок, закупить в городе необходимые для поместья вещи.

Распродались удачно. За яблоки Пинна выручила даже больше, чем рассчитывала. Народ готовился к праздникам. Эрависки, паннонцы и римляне ставили бродить яблочную сикеру, чтобы отметить ею окончание сева озимых, день осеннего равноденствия. В октябрьские календы римляне готовились отпраздновать день Фидес, богини плодов и колосьев, а ещё согласия, верности и благочестия, о чём Пинна, совсем не римлянка, не преминула сообщить Язадагу. Он на это улыбнулся и поцеловал женщину.

Закончив с яблоками, бродили по рынку. Язадаг сокрушался, что у него совсем нет денег, одарить свою женщину бусами. Хотя бы и самыми простыми. На янтарь он даже не заглядывался. Пинна на это нахмурилась и сама потащила его в ряды, где продавали солнечный камень.

— Ты мне потом подаришь, а я сама сейчас для тебя хочу быть красивой.

В самом начале янтарных рядов они наткнулись на компанию детей лет десяти. Те громко обсуждали что-то, показывая друг другу на первый прилавок.

Да его и прилавком нельзя было назвать. Просто скамья, на которой разложены деревянные игрушки. Лошади, барашки, собачки были сделаны с необычным мастерством. Язадага они захватили настолько, что он не сразу поднял взгляд на продавца. А тот его и не заметил. Был поглощён работой, прямо тут, сидя на чурбаке, резал что-то. Приглядевшись, сармат увидел в его руках солнечный камень.

— Армаг! — воскликнул он, смутился и поправился, — Деян!

Мастер поднял голову. Прищурился, как Язадагу показалось, не очень добро. Тот мигом вспомнил все разговоры о том, что Сусаг лесовика искалечил. Верно, радоваться роксоланам ему нет резона.

— Ты как здесь? Где Фидан? Жива ли… она?

— Жива, — ответил Деян, — плоха очень. Лежит, не встаёт. Хотя, говорят, худшее позади.

— Кто говорит?

— Лекарь местный. Из урумов. Большой человек. Дардиолай ему чуть ли не в рот смотрит, на каждое слово едва не молится.

— И он с вами?

— Где же ему быть? Он от неё не отходит. Ты-то как здесь?

— Вот, ищу вас с того дня.

— Ну, стало быть, нашёл.

— А это у тебя что? — указал Язадаг на игрушки.

— Да вот, решил сразу хоть какую медяшку заработать. На деревяшках. Попозже и добрую работу выложу. Янтарь. Свету здесь больше, чем в доме. Днём лучше работать.

— А не боишься, что лихие люди камни отнимут? — Язадаг огляделся по сторонам.

— Нет, не боюсь. Дней пять назад может и поостерегся бы, но теперь меня слава Варки охраняет.

— Слава Варки? — удивился Язадаг, — он и здесь успел прославиться?

— Наш пострел везде поспел, — усмехнулся Деян.

Он посмотрел на Пинну. Покосился на Язадага.

— Она с тобой?

Сармат кивнул.

— Ишь ты. Наш пострел… — проворчал вполголоса мастер, — оба, выходит, скорые. Только один горазд кой-чего выпускать наружу, а другой, наоборот, внутрь заправляет.

— Чего ты там бубнишь? Отведи меня лучше… — Язадаг бросил быстрый взгляд на Пинну, — к Дардиолаю.

Деян собрал игрушки, инструменты и янтарь в мешок, подхватил с земли костыль.

— Пошли.

Ковылял он не быстро, по дороге рассказывал.

— Встряли мы тут в нехорошее. С поножовщиной. У нас без урона, но вот хозяину жилья досталось. Полон дом трупов. Все злодеи, их не жалко, да с ними один хороший человек. И женщину его из петли вынули, едва жива.

— Что случилось? — нахмурился Язадаг.

Деян рассказывал довольно путанно, он и сам мало в чём тут разобрался. На Варку кивал, дескать, его спрашивай.

Дардиолай сидел в обеденном зале таберны. Увидев Язадага, вскочил, они обнялись.

— Я ведь видел тебя. Там. Под их стрелами. Молил богов, чтобы ты уцелел.

— Вняли, стало быть. Благодарю. Как она? — спросил сармат.

Фидан лежала в постели, укрытая тёплым одеялом. Она показалась Язадагу бледной и замученной. При виде близкого друга, ресницы её затрепетали, глаза налились слезами. Она попыталась вытащить из-под одеяла руку, но не смогла.

— Лежи-лежи! — Язадаг осторожно погладил её по щеке.

Потом повернулся к Дардиолаю.

— Рассказывай.

Пинна смущённо стояла в дверях комнаты и смотрела на бледную девушку. Косилась на крепкого мужчину подле неё. И постепенно успокаивалась.

* * *

Великое побоище в таберне Тектомара всполошило всю канабу. Утром нагрянуло воинское начальство римлян во главе с Марцием Турбоном.

Примипил и пара пришедших с ним людей внимательно осмотрели трупы. Марка Аттия унесли в лагерь. Дардиолай слышал обрывки фраз, что-то про деньги похоронной коллегии.

Кто-то из начальников, похоже, был центурионом. Точнее не понять, когда он в обычной тунике и принадлежность к легиону обозначает лишь пояс-балтей. Сей командир оказался осведомлён об отношениях Аттия и Эвники и говорил Турбону, что надо бы как-то позаботиться о женщине.

Квинта Марция, однако, более заботили обстоятельства произошедшего и выяснение личностей злодеев. То, что Дардиолай в этом происшествии сторона невиновная, примипил установил сразу. Однако, никого другого, кроме него да Тектомара, допросу не подвергнуть. Вот и допрашивали.

С Дардиолаем разговор вышел короткий. Он не запирался, рассказал всё, как было. Как видно, Тектомар всё подтвердил, ибо от Збела римляне быстро отстали. Центурион, что хлопотал за Эвнику, похлопал Молнию по плечу и сказал нечто-то вроде: «Наш человек».

Дардиолай этим словам горько усмехнулся.

А вот самого хозяина римляне взяли в оборот. К полудню прибыл ещё один начальник, префект лагеря Поминий Дексиан. Вдвоём с Турбоном они буквально выжали толстого эрависка.

О чём шёл допрос Дардиолай только догадывался. Он услышал лишь обрывок разговора начальников:

— Не доказать, что Скрибоний, — мрачно заявил Дексиан.

— Порыть тут надо носом поглубже, — сказал Турбон, — не может быть, чтобы этих никто не знал.

Он посмотрел на ещё неубранный труп гладиатора.

— Рожи-то приметные.

Покойников унесли. Начальство убыло. Кровь отмыли. Тектомар, переведя дух, хотел было к вечеру открыться, да тут как гром среди ясного неба — Эвника повесилась.

Удавиться до смерти у неё не вышло, вовремя заметили. Из петли вынули. К счастью, в этот час как раз пришёл Минуций навестить Фидан. Он тут же велел Эвнику уложить набок, заглянул в рот и вытащил пальцами запавший язык, пощупал жилку на шее, велел принести уксус. Им врач пробудил чувства неудачливой самоубийцы. Потом собрался пустить ей кровь.

— Это зачем? — спросил Тектомар.

— При удушье кровь портится. — ответил врач, — дурную надо слить.

Когда Эвника задышала и стало понятно, что она выживет, он заявил: