А Язадаг может потому и бегал по другим бабам, сам себе доказывая, что всё с его мужской силой ладно. Да только и на стороне у него детей не было.

— Нравится? — спросил Язадаг у мальчика, заметив, с каким восторгом он смотрит на его коня.

— Ага, нравится!

Язадаг вывел Уголька из конюшни, сел верхом проехал несколько шагов, бросил на землю свою островерхую шапку. А потом пустил коня в галоп, на ходу наклонился и подхватил шапку с земли.

Мальчик запрыгал на месте от восторга.

— А мне мать не разрешает верхом ездить, я совсем не умею, — непритворно загрустил он, — говорит, что я шею сломаю. Только это враньё. Она боится, что я в конницу пойду служить, как дядя Мандос, и меня оборотень сожрёт.

— Оборотень? — удивился Язадаг.

— Ага. Дядю Мандоса в Дакии оборотень сожрал.

— Она за тебя беспокоится, — серьёзно сказал Язадаг, — ты её не расстраивай. А вот у нас, варваров, есть такой обычай. Если женщина осталась вдовой, то она должна избрать почтенного воина из своего рода, чтобы он стал дядькой и наставником воинского умения для сына. Хочешь, я тебя научу?

Лангар-младший только радостно кивнул. Язадаг посадил его на коня. Мальчик едва не завизжал от восторга, оказавшись на спине настоящего боевого скакуна. Его вдруг захватило чувство единение человека и лошади, чудесное, ни с чем несравнимое.

Язадаг показывал мальчику, как правильно держать поводья, водил Уголька шагом. А потом даже пробежал немного. Он увлёкся. Мальчик слушал его внимательно, рот раскрыв. А потом вдруг испуганно уставился куда-то в сторону.

Язадаг обернулся, проследив за его взглядом. Там стояла Пинна и смотрела на них. Сегодня она была одета, как положено добропорядочной римской матроне. И даже нарядно, в красивую бледно-жёлтую тунику и тёмно-красную столу, уложенную изящными складками. А на шее блестели янтарём и серебром бусы.

Язадаг спустил мальчика на землю, и они вместе подошли к его матери. Сейчас Пинна показалась Язадагу совсем молодой и довольно красивой. Как это он не разглядел её вчера?

Она улыбнулась им и хотела что-то сказать, но не смогла. У неё по щекам градом текли слёзы.

Язадаг взял край покрывала Пинны и вытер ей глаза.

— Не плачь, не плачь больше, — сказал он, не заметив, что говорит на родном языке, а не на латыни.

Глава XIV

«Наши тени сплетались»

Ехать в Аквинк Пинна откровенно боялась. Ну что там у него за «родичка»? А ну как всё врал? Отыщет эту свою девку и поминай, как звали.

Говорил он про неё спокойно и глаза не бегали. Немало хвалебных слов произнёс о муже сей молодухи.

Пинна слушала, прикусив губу. По части выведения завравшегося мужа на чистую воду опыта у неё совсем не было.

Замуж выдали в шестнадцать. Суженного до свадьбы она, как водится, в глаза не видела. Оказался он вдвое старше. Родители остались довольны, удачно дочь сбыли.

Человеком Лангар был неплохим. Не обижал её. Жили душа в душу. Только вот долго не было детей. Первого ребёнка, девочку, Пинна родила в двадцать. Малышка не пережила зиму. Потом опять долго ничего не получалось, а как вышло, наконец, Пинна не доносила, выкинула. И сама едва не померла.

Он этих мучений стала мужа бояться. Как залезет он к ней под одеяло, так вспомнит Пинна свои страдания, зажмурится, зажмётся. Лангар терпел, да потом плюнул, обозвал её бревном в сердцах. Долго она тогда ревела, вспоминала жаркую их любовь в первые годы. Куда всё делось?

Муж не приводил в дом красивых рабынь, но стал чаще отлучаться в Аквинк. Говорил, что дела там. Она долго не понимала, что это за дела. Подруг у неё в округе не нашлось, жили на отшибе. В городе Пинна бывала совсем редко. Долго её о тамошних злачных местах никто не просвещал.

Тем не менее она ощутила холодность Лангара, и та ей не понравилась. Кое-как Пинна сумела перебороть свои страхи, стала с мужем ласковее. И он это заметил, ответил тем же. В конце концов всё сладилось и родился сын, в коем Пинна души не чаяла.

Лангар-старший продолжал регулярно отлучаться в город, а один из новых рабов, что как-то сопровождал его, проболтался кухарке об некоем доме, куда они заходили. И во время этого рассказа мечтательно глаза закатывал. Пинна услышала лишь обрывок сей повести, но напряглась и позже вытянула из болтливого раба и кухарки всё до конца. Два дня потом рыдала в подушку.

Мужа расспросить прямо так и не решилась, а он и на смертном одре не признался, наоборот, о любви к ней, Пинне, слова шептал. Она потом поедом себя ела, стыдилась, что поверила рабу.

Но вот теперь, слушая рассказ Язадага про «родичку», которую ему непременно отыскать надо, опять беспомощно барахталась в собственной памяти. И ревности.

Был бы случайный прохожий — да и наплевать. Разве нет?

Да только «прохожим» Язадаг очень быстро перестал быть. В тот же утро, что увидела она его со своим сыном.

На следующий день Пинна велела снова топить баню и отправила гостя мыться.

— Позавчера же мылся, — недоумевал тот.

— Греться тебе надо больше. Застудился. Я всю ночь слышала, как кашляешь, спать не могла. Муж мой тоже всё хорохорился, а вот так и сгорел в одночасье, как зимой в дороге замёрз.

— Сейчас не зима.

— Ступай уже, горе моё.

Уснуть она не могла совсем по другой причине.

Язадаг пожал плечами и отправился греться. Это занятие ему, вообще-то, нравилось. А Пинна сидела в своей комнате у ткацкого станка и нервно рвала нитки, представляя, как мужские ладони скользят по её коже, до мурашек пробирая.

И не усидела.

Когда дверь в маленькую тесную мыленку отворилась и на пороге в клубах пара возникла Пинна, закутанная в тонкую простыню, Язадаг удивился, но, по правде сказать, не сильно. Видать, дочь Золотого Солнца уже держала их за руки, а они сами того ещё не понимали, в самых своих потаённых мыслях став целым. С одного взгляда.

Простыня скользнула на пол.

— Я некрасивая? — прошептала Пинна, смущённо прикрыв ладошкой рыжий треугольник волос внизу живота, — толстая?

И у паннонцев, и у эрависков женщины, что называется, «в теле», считались очень даже красивыми. Но Пинна видела сарматок на конском торге в Интерцизе. Полнотой они не отличались. Вот и надумала себе теперь всякого.

— Ты сама Агунда, — негромко ответил Язадаг, — тот мастер, о котором я сказывал, будто тебя из янтаря резал. Словно видел уже, и бёдра твои, и груди — полные чаши. Ты прекрасна, Пинна.

Она несмело шагнула ближе, видя, что он хочет её. Сердце мчалось галопом, грудь норовило пробить. Она давно, очень давно не видела обнажённого мужчину. И не показывалась сама. С мужем почти всегда в темноте, под одеялом.

Язадаг привлёк её к себе и сильными руками держал, как пушинку.

«Ох я, дура», — подумала Пинна, зажмурившись, — «что творю… С первым встречным…»

Он провёл рукой по её спине. Пинна вздрогнула. Мурашки побежали. Пот катил градом.

— Ты сама Агунда… — повторил Язадаг, — сама Любовь…

Она подалась ему навстречу. Застонала.

В следующие дни всё повторилось не раз, и не два. Пинна совсем потеряла голову и счёт времени. Верно, то же самое мог сказать про себя и Язадаг, но потом оба очнулись.

— Я должен, понимаешь? Должен найти их.

Он отчаянно избегал теперь упоминать одну только Фидан. Чтобы не посеять в душе Пинны сомнения, не оттолкнуть. Только — «их».

— Ты говорил, что должен рассказать о её судьбе отцу.

Он покачал головой.

— Только для себя. Для своей совести. Если жива, если жив Варка — он сам даст о себе знать Сусагу. Мне незачем.

— А если… нет?

— Такова, значит, воля богов. Если жена побратима моего, дочь царя моего погибла, нужно ли становиться горевестником?