Женщина погладила гриву. Рыжая не противилась. Ей нравилась и ласка, и очередное яблоко.

Женщина вдруг весело рассмеялась, беззаботно. Язадаг подумал, что она, наверное, давно так не веселилась. Он по глазам её читал — нечасто за последние годы появлялись у неё поводы для радости.

— Зови меня Пинна.

— А меня люди называют Язадагом, — представился и сармат.

Очередной резкий порыв ветра таки сорвал с её шеи платок, но Язадаг успел его подхватить и протянул хозяйке. Та смутилась, покраснела.

— Что же ты, Язадаг, с того берега прибыл? А на этом чего ищешь?

— И да, и нет, госпожа Пинна. С того, да не с того.

— Ишь ты? Это как?

— Там языги. А я из роксолан. Мы тоже с того берега, только ниже по течению. Месяц пути где-то.

— Вот как? А что у нас забыл?

— Да вот, так вышло, что совсем один тут оказался. Беда приключилась, — печально вздохнул Язадаг.

— Что же за беда? — нахмурилась Пинна.

— Девушку я спасал.

— Невесту?

— Нет, родичку. Она недавно замуж вышла, за хорошего парня, побратима моего. Только один знатный говнюк из царского кочевья языгов решил её у мужа отбить. Сманивал дорогими подарками, но она правильного рода, отказала ему. Тогда он решил её украсть. Но я и другие мои побратимы не позволили, не вышло злодейство. Родственница моя. Они с мужем смогли от языгов уйти, а я их прикрывал. Всех побратимов на том потерял.

— А где они теперь? — спросила Пинна.

— Верно, в город уру… римлян подались, другой дороги тут вроде бы нет. Только, боюсь, ранена родичка моя. Еду вот по их следам, да медленно. Нехорошо мне, что-то.

— И ты ранен? — забеспокоилась Пинна.

— Я-то нет. Но грудь застудил, вроде. Реку переплывал, да потом под дождём целый день.

Язадаг приложил руку к груди и кашлянул.

Пинна несмело коснулась ладонью его лба. Да, кажется, и правда горячий.

— Поехали ко мне, — решительно сказала женщина, — я живу неподалёку.

Тепей возмущённо всплеснул руками.

— Ну вот она уже первого встречного проходимца домой тащит. Ох, господин мой, Лангар, до чего дожили!

— Утихни, — мрачно огрызнулась Пинна, — не то выгоню взашей. Много воли языку стал давать.

— И с кем останешься, коли прогонишь? Одна с сопливцем…

Он прикусил язык, Пинна таки протянула его плетью по спине. Тепей ссутулился и злобно зашипел.

Женщина повернулась к Язадагу и произнесла ещё более решительным тоном:

— Поехали.

Утро встретил Язадаг в имении Пинны. Слово важное, «имение», а по сути, старый дом, выстроенный на римский манер. Два дворика за общей стеной, один побольше, другой поменьше. Конюшня на две дюжины лошадей, огороженный жердями загон снаружи.

Как сармат выяснил, земли у Пинны было немного. Значительную часть пришлось продать за долги. Женщину давно преследовали несчастья. Два года назад болезнь унесла её мужа, Лангара. Родичей, что могли помочь, почти не осталось, давно уж умерли родители. Соседи, жадные до её земли, уговаривали продать. Она отказалась, да всё одно пришлось потом с немалыми кусками расстаться, чтобы с долгами расплатиться.

У покойного мужа имелся брат и Пинна, помыкавшись в одиночестве, написала ему письмо, предложила себя в жёны. Он согласился.

Но имелось одно немалое затруднение. Младший брат Лангара служил в ауксиллариях и не мог жениться прямо сейчас, лишь после службы. Пинне всё одно предстояло не менее пяти лет прожить в одиночестве. Правда, наградой за ожидание должно было стать не только крепкое плечо, но и римское гражданство, которое предстояло получить Мандосу, эксплоратору Второй Паннонской алы, что участвовала в Дакийской войне.

— Весной пришло письмо, — грустно вздохнула Пинна, — Мандоса к тому времени в живых уж несколько месяцев не было…

— Вот как, — пробормотал Язадаг, — сложил, значит, голову.

Пинне пришлось продать почти всех рабов и распустить свободных слуг. С ней остались лишь пятеро, во главе с немолодым вольноотпущенником Тепеем, который всё чаще норовил помыкать женщиной.

Язадага накормили и напоили вином. Единственная рабыня Пинны, кухарка и прачка Лугия растопила баню, маленькую, домашнюю, где он, наконец, согрелся. Спал, как царь, на кровати с простынёй. Такой роскоши сармат и припомнить не мог. Было очень непривычно. Казалось, что угодил он в тесный ящик, или подземную камору, где последнее пристанище находят мёртвые. Хотелось сбежать. Он с трудом сдержался. Всю ночь не шла у него из головы эта женщина с рыжей косой.

Едва лишь начало светать, Язадаг поднялся и пошёл на конюшню проверять, как устроили его верного Уголька.

Что же, всё было в порядке, не оставили голодным и без крыши над головой ни коня, ни его хозяина. Надо бы подождать, когда проснётся Пинна, поблагодарить её за гостеприимство, да ехать дальше.

Что же, добрые люди встречаются на свете, хоть и редко. Будь то сарматская степь, или урумская земля. Большая удача встретить того, кто проявит доброту и благородство, и не будет пользоваться чужим несчастьем.

По дороге сюда Язадаг дал Пинне множество советов по уходе за лошадьми. Тепей, который оказался главным конюхом, аж позеленел от зависти.

Отсутствие мужской руки в поместье чувствовалось. То там, то тут, виделся непорядок. То забор покосился, то крыша в конюшне прохудилась. Работники вовсе от рук отбились, посреди бела дня на сеновале спали.

У жены Язадага они бы так не наглели, у неё бы живо кнута получили, все без разбору. Она и в отсутствии мужа с хозяйством справлялась прекрасно. Правда, он не был уверен, справедливо ли сравнивать сарматское имущество, кибитку, четырёх быков, полдюжины лошадей, да пару десятков овец с этаким домищем.

Язадаг задумался и не заметил, что из-за угла конюшни за ним наблюдает рыжий мальчик. Он внимательно разглядывал богато украшенную сбрую Уголька, всю в блестящих бронзовых бляхах. Глядел, сидел тихо, точно мышонок, а потом не выдержал, и громко чихнул.

Язадаг обернулся, следом рыжик выглянул из засады.

— Дядя, а ты правда, взаправдашний варвар, с того берега Данубия?

— Самый настоящий, — подтвердил Язадаг.

— Нет, не может того быть, — удивился мальчик, не ожидавший услышать речь на латыни.

— Очень даже может, — обиделся сармат, — самый что ни на есть варвар из варваров. Я из роксоланов. А имя моё Язадаг. А тебя как звать?

— Пирр! — гордо сказал мальчик.

— О, как. Тебе подходит.

Пирр — «рыжий» на греческом.

Мальчик заулыбался.

— Вообще-то меня зовут Лангар, сын Лангара, но ты лучше зови Пирр.

— Хорошо, — пообещал Лангар, — так и буду.

— Это был царь такой, — добавил мальчик, частя, будто спешил все задуманные слова в один миг сказать, — он всех римлян победил! И всем в Паннонии был другом. Слышал про такого?

Пирр Эпирский, конечно, дружил с иллирийцами-тавлантиями, но насчёт всей Паннонии мальчик немного заблуждается.

— Конечно, все про него слышали, — соврал Язадаг, который про эпирского царя Пирра не знал ровным счётом ничего, — тебе отец про него рассказал?

— Ага.

«Интересно тут у них», — подумал Язадаг, — младший брат служит в римской коннице, а старший сыну рассказывает сказки про древнего царя, врага римлян, друга паннонцев'.

Вслух он эту тему не стал развивать.

— Слушай, парень. Я, видишь ли, гость твоей матери, кобылу беглую вчера помог ей поймать. Хочу вот дождаться, когда у вас все проснутся, да поговорить с хозяйкой, спасибо сказать. Спят ещё?

Мальчик кивнул. Он подошёл поближе к Язадагу, как заворожённый разглядывая Уголька.

А сам Язадаг рассмотрел мальчишку. Лет семь на вид, не больше.

Нет, его сын был бы уже старше, на целых три года. А дочь ещё старше. У них с женой родились погодки, мальчик и девочка. Да забрала их обоих лихорадка, едва лишь ходить научились. А больше у них дети не рождались, не получалось зачать.

Жена во всём винила Язадага, говорила, что он плохой мужчина и Великая Мать на него разгневана. Оттого и наказывает. Так она становилась с каждым годом всё злее, словно змея ядовитая, всех подряд жалила.