— Конечно виновен, — оскалился лысый, — мы же это уже выяснили. Азартные игры запрещены, ты не знал? А у тебя играют. «Волчиц» содержишь, а налог на них не платишь.

— Это ложь! — вскричал Тектомар.

— Есть показания свидетелей. Но это не самый большой твой грех. А вот уклонение от портории, это уже серьёзно.

Портория — таможенный налог, взимаемый на торговых постах на границе Империи.

— Это беспредел! — вскричал толстяк, — я обращусь к наместнику!

— Дурак, — снисходительно усмехнулся лысый, — он тебя первым делом закроет. И что-то мне подсказывает — порторию всё равно посчитают не в твою пользу. За десять лет, Тектомар. По миру ведь пойдёшь. Да и эдилам будет очень интересно узнать о твоих «волчицах».

— Знаешь, Тектомар, — проникновенно сказал загорелый, — мы ведь у тебя и крамольные разговоры найдём, и оскорбление цезаря! Не доводил бы ты до такого, искренний мой тебе совет. Так тебе совсем небольшие неудобства, а можешь ведь и жизнь потерять.

— Какие тут могут быть крамольные разговоры! Тут всё время бывают легионеры!

— А я вот знаю, что легионеры недовольны условиями службы и ропщут.

— Не заступится за тебя никто, Тектомар, — снисходительно улыбнулся лысый, — давай уж по-хорошему.

— Цену дадим честную, всё без обмана, — пообещал горбоносый, — уедешь куда-нибудь в тёплые края, ещё лучше поднимешься.

— Я честно плачу все налоги и не утаивал порторию! У меня нет «волчиц»! Я чист перед законом! Эта земля получена законно! — процедил бледный толстяк, — проваливайте к воронам!

— Ну и дурак, — сказал лысый, — твоего патрона даже нагибать не нужно. Его на край света сплавить — раз плюнуть. Просто приказать. И знаешь? Приказ осталось только из футляра достать.

Тектомар подавлено молчал.

Лысый вздохнул.

— Боги видят, я хотел по-хорошему. Твоей дочери сколько? Тринадцать? Ещё целка, небось?

— Не лезьте к ней! — Тектомар взорвался и схватил со стола за спиной большой кухонный нож.

Детина со шрамом метнулся к нему стремительно, перехватил руку, резко вывернул. Толстяк согнулся в три погибели и вскрикнул от боли. Нож упал на пол и выщербил из доски щепку.

Через мгновение начал действовать Дардиолай. Двигался он так, что все четверо противников сразу же потеряли его из виду. Никто не кричал. Хрустели кости и суставы. Сухо треснулся о доски пола чей-то затылок. Глухо ткнулся в прилавок нож загорелого. Сам он открыл головой входную дверь в таберну. За ним выполз, прижимая к груди сломанную руку детина со шрамом. Тот, кто стоял у двери, теперь сидел на корточках, не в силах встать. У него кружилась голова. Другой вытаскивал на улицу бесчувственного лысого.

Дардиолай вышвырнул туда же сидящего будто в нужнике бедолагу, которому перед этим пробил в солнечное сплетение. Подошёл к Тектомару, помог подняться.

— Кто они?

— Люди прокуратора… — прохрипел толстяк, — Марка Скрибония…

Прокуратор в широком смысле — управляющий. В данном случае речь идёт о прокураторе императорской провинции — финансовом чиновнике.

— Что им было нужно?

— «Бобра».

— Хотели отнять таберну? Доходное дело?

— Да. Как он приехал зимой — многих тут прижал.

— За дело?

Толстяк не ответил. Скорчил страдальческую гримасу. Довольно красноречивую по мнению Збела.

«Торгуй честно — пойдёшь по миру. У каждого купчины рыльце в пушку».

— Твой патрон — префект лагеря?

— Нет… Я просто обращался пару раз, чтобы уладить кое-какие дела. В «Бобра» ходит много легионеров, центурионы, даже трибуны бывают. Вот я и думал…

— Дела-то законные?

— Надо было… замолвить словечко перед эдилами…

— Ясно, — сказал Дардиолай, которому, однако, далеко не всё было ясно, — обязательств у префекта перед тобой нет. Не заступится?

— Не знаю, — пробормотал толстяк, поглаживая руку.

— Всё равно как-то это очень нагло с их стороны, — задумчиво проговорил Дардиолай, — тут у вас всё высокое начальство на собственные законы плюёт?

Толстяк поморщился, растирая пухлую руку. Не ответил.

— Сдаётся мне, тебе нагло пытались продать дым, — предположил Дардиолай.

«Взять на понт».

Тектомар вытер пот со лба.

— Они не простят… что вступился… Лучше тебе уехать, уважаемый.

— Ты прямо этого хочешь? — прищурился Дардиолай.

— Н-нет… — пробормотал толстяк, который не сумел выхватить глазами ни одной детали стремительного избиения слуг прокуратора, но немало впечатлился результатом.

— Кроме того, ты знаешь, почему для меня это невозможно. Похоже, придётся мне, почтенный Тектомар, немного поработать у тебя вышибалой. А я как раз искал работу.

Глава XII

Сейчас нас будут убивать

Тектомар нервно нарезал круги по залу. Спать не ложился. Вечером с лестницы на второй этаж испуганно поглядывали дети — девочка тринадцати лет, как уже знал Дардиолай, и мальчик помладше. Оба огненно-рыжие. Позже, когда сонный Аквинк поглотила ночь, встревоженная жена хозяина спускалась пару раз, звала его в постель. Он отвечал, что уснуть не сможет.

Так и бродил. Иногда садился за стол и начинал клевать носом, но едва щека соскальзывала с подпиравшего её кулака, снова вскакивал.

Дардиолай некоторое время увещевал его, что не стоит так себя мучать. Он тоже не уснёт. А эти вряд ли сунутся прямо сейчас. Скорее всего продолжение будет завтра, когда и они сами, и господин их переварят случившееся.

Тектомар соглашался, но заставить себя пойти в постель так и не смог. И даже вина выпить не решился, дабы успокоиться. Боялся, что вместо этого мгновенно опьянеет и проспит собственную смерть.

Но где-то ближе к концу третьей вигилии снова сел посидеть и уже не поднялся. Ткнулся лбом в столешницу и захрапел.

Римляне делили ночь на четыре стражи — вигилии. Две до полуночи и две после.

Когда он уснул, Дардиолай взял нож и полоснул себя по предплечью. А потом долго смотрел на то место, где была рана. Затянулась она на глазах. Как обычно.

Это почему-то одновременно и успокоило, и встревожило его. С момента возвращения в человеческий облик события закрутились с такой скоростью, что у него не было времени спокойно обдумать произошедшее. Но вот оно, кажется, пришло. Не покидала тревога, что цена, которую уже заплатила любимая женщина за его возвращение — это ещё не всё. Это только начало.

Последним, что он помнил перед тем, как обнаружил себя в объятиях Фидан ночью на берегу реки, по-прежнему оставался красный снег под Поролиссом и серое хмурое небо. Фидан рассказала, что волком он бегал до начала осени, больше полугода. И никаких воспоминаний об этом. А ведь раньше, с пятнадцати лет, он прекрасно сознавал себя в серой шкуре. Правда она не была такой, как сейчас. Он впервые достиг полного превращения, и по словам жены ничем не отличался от обычного волка. Может, поэтому? Он не знал.

Он потягивал пиво маленькими глотками и прислушивался к себе. Пытался вспомнить ощущения. Угадать. Услышать.

Тщетно.

Молчать в эту ночь было глупо и пока Тектомар оставался относительно бодр, хотя совсем не весел, Дардиолай слово за слово вытянул из него, чего опасаться, и к чему готовиться.

Преступный мир Аквинка был ничтожен и пребывал в равновесии. Коллегия перекрёстков, подобно тем, что опутывали Рим до Божественного Августа, который их легализовал и реорганизовал, тут имелась, но была скорее варварской. Здешние коллеги молились не ларам, не Меркурию, и не Геркулесу, а богам местным. А пахан, то есть pater collegii, обитал в старой, северной части города и возглавлял даже не дела, а так, делишки. В Риме он был бы мелким «бегунком».