Окно можно приоткрыть, выставив раму с тканью, но Дардиолай побоялся застудить Фидан и делать этого не стал. Придётся Деяну весь день при свете лампы работать. Накладно выйдет, да и не работал он так никогда. С другой стороны, привык чуть не круглый год сидеть под открытым небом или в сарматском шатре. А тут комфорт. Можно и жаровню с углями притащить.

Мастер занялся делом. Фидан спала. Збел спустился в таберну и скромно сел в уголке. Хотелось что-нибудь сжевать.

Народу было мало. Подошла девушка-подавальщица.

— Что угодно господину?

Дардиолай вспомнил, как заказывал разносолы в канабе Апула, расплачиваясь деньгами Требония Руфа. Тогда его совесть совершенно не мучала, а теперь он стеснялся даже сухарь чёрствый попросить.

— Есть тушеная свинина с луком и тмином.

Дардиолай непроизвольно сглотнул слюну.

— Может, подать вина?

— Если можно, бринтон, — выдавил из себя Збел, — и сыр.

— Что? — рабыня не поняла.

— Ну… то есть, хлебное вино. Potio hordeacea.

— Кервису? — догадалась девушка, — сейчас принесу.

Бринтон — фракийское пиво. Кервиса — галльское. Римлянам пиво стало известно благодаря галлам, хотя они его не любили, считали варварским пойлом. Potio hordeacea — «ячменный напиток».

Принесла целый кувшин, глиняную кружку и кусок молодого сыра.

Потягивая пиво, Дардиолай раздумывал, к чему себя приложить. Сидеть на шее у калеки-матера ему претило. Но пока всё так и выходило. Пришлось попросить у Тектомара немного денег под будущую оплату работой Деяна. Збел вышел на улицу, бесцельно потолкался по довольно многолюдному рынку-мацеллу. Ничего не купил. Вернулся.

Ближе к вечеру пришёл Минуций. Осмотрел Фидан. Девушку знобило. Минуций взял её за руку, посчитал пульс. Потом размотал повязки, осмотрел рану. Следом заново перевязал чистыми бинтами, которые захватил с собой из валетудинария. Фидан всё покорно стерпела.

— Держи, я тебе настойку принёс, — сказал Минуций, — будешь давать утром и вечером. Если лихорадка усилится, тогда зови меня.

Дардиолай понимал, что происходит. Кому из богов молиться? Он молился Сабазию, Бендиде. Но сжалятся ли его боги над сарматкой?

— Пойдём-ка, посидим, — предложил Минуций, — ты совсем потерянный.

Збел не хотел уходить. Фидан плохо. Он поправил ей одеяло. Минуций едва не силой потянул его прочь из комнаты.

— Сейчас ты ничем не поможешь. Расслабь грудь, пошли поговорим.

Как уже говорилось ранее, римляне считали, что мысли и чувства рождаются в груди, а не в мозгу.

— О чём?

— Да обо всём. Хоть о погоде, будь она неладна, опять туманище, сырость и целая колонна ко мне из жалобщиков с самого утра.

Они спустились в таберну. Тектомар лично подошёл обслужить врача. Тот пожелал колбасок с травами и вина. Дардиолаю кусок в горло не лез.

— Почему это место называется — «У пьяного бобра»? — спросил Збел, просто, чтобы о чём-то поговорить.

— Всем новеньким в лагере рассказывают такую байку, — хмыкнул Минуций, — лет восемнадцать назад, когда нынешний лагерь только строился в камне, да ещё куча крепостей по всей округе возводились, а таберной заправлял почтенный родитель Тектомара, он сильно впечатлился, как тут «мулы» суетились. Никогда прежде такого не видел. Всем рассказывал, что чисто бобры. Зверя этого в здешних мелких речушках немало. Ну а пьяный потому, что когда иммуны выходят в канабу прибухнуть, то чаще всего в «Бобра» идут. Любимое место.

— Ты потому нас сюда прислал?

— Ну да, — улыбнулся Минуций, — я же сам тут новый человек, в других-то заведений и не бываю. Приехал весной с Адрианом.

Белое, без кровинки бородатое лицо всадника в шлеме с пышным гребнем из страусиных перьев. Его взгляд, кажется, прикован к фальксу Молнии.

«Да сколько вас! Эк вас мамки настрогали!»

«Вон тот! Надо сдержать! К Орлу лезет, сука!»

На лице Дардиолая не дрогнул ни единый мускул.

— Я хотел тебя спросить, — Минуций вытянул из миски одну колбаску, разломил, и принялся жевать, — ты или твой приятель давали ей какое-нибудь зелье?

— Что давали? — не понял Дардиолай.

— Ну, отвар какой-нибудь травы, или корений, или ещё что-нибудь такое от боли. У сарматов должно быть есть свои знахари, а у них собственные снадобья. Или ещё там что-нибудь. Просто обычно такие раны сопровождаются чудовищной болью. А твоя жена стойко перенесла операцию. У меня бывалые воины иной раз орут, как поросята под ножом. А девчонка молодец, терпела. Вот я и подумал, что вы ей дали какое-то зелье.

«Или ещё там что-нибудь».

Дардиолай подумал, что врач вовсе не про травы хочет узнать. Он, наверное, и сам в них знаток. Чувствует, что травами тут обойтись было невозможно. Фидан смогла выдержать все эти мучения только благодаря колдовству Деяна. А об этом не стоило рассказывать Минуцию. Кто знает, как местные отнесутся к колдовству чужака.

— Нет, у нас ничего такого с собой не было. Да и не разбираюсь я в знахарских зельях.

— Ясно, — согласился Минуций, хотя для него в этом странном деле ничего не прояснилось.

Вечерело. В таберну набивался народ. Пришли и несколько иммунов. Вели себя они шумно и развязно. Щипали рабынь Тектомара за задницы, с шуточками задирали им подолы. В какой-то момент Збел подумал, не придётся ли сейчас бить морды. Ему не понравилось, как один щербатый детина лапал за грудь девушку, с которой он говорил утром. Но тут в зальчик вышла пышнотелая дама с властной осанкой и накричала на легионеров, отчего они стали тише воды, ниже травы. Дардиолай догадался, что это хозяйка, жена Тектомара.

Ещё до наступления ночи иммуны удалились вместе с Минуцием, которого перед этим затащили играть в кости, явно не опасаясь, что он сдаст их начальству. Врач расстался с тремя денариями, но не расстроился. Ещё и всем вина поставил. И верно бессребреник.

Ещё до полуночи таберна опустела. Отправились на боковую заезжие купцы и местные работяги, паннонцы и эрависки.

Дардиолай сходил проведать Фидан. Она уснула. Дышала ровнее и была не такая горячая. Он опять вернулся вниз. Не спалось. Сидел в пустом зале. Тектомар его не гнал. Девушки убирали грязную посуду и мыли пол. А та, за которую он собирался заступаться, успела на прощание страстно поцеловаться с щербатым легионером. И никаким принуждением тут явно не пахло.

Збел вздохнул и подумал, что слишком часто он в своей жизни лез не в своё дело.

Скрипнула дверь и в зал вошли четверо. Плечистые молодцы вида весьма разбойного, хотя одеты не в рваньё. Не варвары, хотя щетинистых морд бритва не касалась уже немало дней. Один встал у двери. Остальные прошли вглубь зала.

— Закрыто, — сказала одна из рабынь.

— Не для нас, красивая, — оскалился один из вошедших, лысый.

Дардиолай заметил, что Тектомар попятился к прилавку и шарит там рукой, не отрывая напряжённого взгляда от посетителей. Збел привстал.

— Сиди, — повернулся к нему горбоносый загорелый детина.

Дардиолай не шелохнулся.

— Латынь не разумеешь, варвар? Сиди тихо. Понимаешь? Твоя понимать?

— Оставь это говно, — сказал лысый и посмотрел на хозяина, — ну что, Тектомар? Надумал?

— Идите к Дексиану, — процедил заметно побледневший толстяк, — с ним говорите.

— Это ещё почему? — деланно удивился лысый, — разве он твой патрон?

Тектомар не ответил.

Лысый и горбоносый переглянулись.

— А-а-а… Ты только погляди! — лысый поцокал языком, повернувшись к своему спутнику слева, тоже явно южанину с серьгой в ухе, на которой поблёскивал иллирийский узор, — сам префект лагеря вступил в вонючее! Ко дну ведь скоро пойдёт и тебя за собой потащит. Я же тебя спасаю, хотя боги свидетели, помощь такому злодейскому вору, как ты, изрядно отягощает мою совесть.

— Я невиновен, — процедил Тектомар.

Загорелый почесал горло остриём ножа.