Живая, жилка билась вполне ощутимо. Сердце равномерно стучало, хоть и довольно часто. Может, и не умрёт. Помогут варварской девушке Асклепий и её сарматские боги? Минуций решился.

— Несите ещё лампы, жаровню, — сказал он капсариям, — и ставни откройте.

Темнеет уже, но всё свет.

— Тимокл, где ты там болтаешься? Быстро иди сюда!

Помощник несмело заглянул в операционную. Тимокл по-прежнему не проявлял усердия в обучении медицине. Но Минуцию удалось найти для него занятие. Ординарный медик Второго Вспомогательного переложил на парня обязанность составлять разнообразные лекарства по рецептам известных врачей и самого Минуция. Теперь Тимокл значился, как sesplasarius. Новоявленному фармакаполу пришлось взять на себя многочисленные записи и отчёты, которые терпеть не мог Минуций.

— Мандрагору неси, вина и уксуса побольше, — приказал он помощнику, — да снимите с неё сапоги, что ж вы прямо в сапогах на стол положили, болваны!

Капсарий стащил с сарматки сапоги. Тут же громко звякнул, выпал из-за голенища нож. Едва не пропорол ступню неосторожному. Помощники с недоумением уставились на раненую сарматку. Минуция только разозлило их замешательство.

— Чего уставились? Обыкновенный сарматский воин, только с косой и сиськами, — раздражённо рыкнул Минуций, — рубаху давай режь, что ж вы возитесь-то сегодня.

Оба помощника взяли ножницы и принялись резать на сарматке её окровавленную рубаху. Получалось у них плохо и медленно. Минуций не выдержал, отобрал у них ножницы. Уверенной рукой разрезал сам, бросил лохмотья на пол.

— Что вы, девок не видели, что ли? Беда с вами. Будете разинув рот стоять, такая варварка с того берега вас и подстрелит, — тихо бранился Минуций, — Тимокл! Губку, уксуса давай!

Минуций обтёр губкой, смоченной в уксусе, спину раненой. Кровь местами уже успела засохнуть. Обломок стрелы торчал из правого бока, чуть ниже угла лопатки. Минуций пощупал рану. Ребро сломано, под пальцами чувствуются неровные края. Но это ещё не самое страшное.

Сарматка, обнажённая до пояса, дышала тяжело, всхлипывала с каждым вздохом. Её ненадолго перевернули набок, посмотреть, как дышит. Резко, с видимой болью, она вдыхала, но подъём груди не виден. Заметно стало другое. С каждым выдохом из-под древка стрелы с шипением выходил воздух, и вытекало несколько капель крови.

Минуций приложил пальцы к ране. Так и есть. Лёгкое пробито, кровь и воздух вытекают наружу. Каждый вдох должен даваться непереносимой болью. Хорошо, что девчонка без сознания.

— Мандрагору принёс? — спросил врач у Тимокла, не оборачиваясь к помощнику.

Он взял у него склянку с перетёртым корнем мандрагоры, растворённым в вине. Минуций слегка разжал ей челюсти, попытался влить в рот немного настойки. Вроде, проглотила. Значит, можно ещё чуть-чуть.

Минуций снова щупал пульс на шее, чувствовал биение сердца, а сам не понимал одной простой вещи. Почему эта девушка с такой раной всё ещё жива? Она давно должна была умереть. От невыносимой боли, от кровотечения, от того, что почти не может дышать. Было множество причин для того, чтобы эта девушка отправилась в свой сарматский Элизиум. И ни одной, чтобы остаться в живых.

У Минуция в голове крутились какие-то мысли, будто он слышал о чём-то подобном, но никак не мог вспомнить, где и когда. Воспоминания не мешали делать привычную работу. Минуций проверил, остро ли наточен скальпель, подержал его над огнём. Глянул, достаточно ли помощники приготовили бинтов и ниток.

— Стрела пробила панцирь, и соединила его с телом, как гвоздь, — пробормотал Тимокл, — когда Александра принесли, стрела торчала из его тела, и кровь вытекала вместе с воздухом…

Минуций только вопросительно глянул на помощника. Тимокл смутился:

— Это про Александра Великого. Когда его так же ранили, а потом он не умер. И даже смог своему войску показаться, чтобы не говорили, что он умер.

Последние слова Тимокл сказал совсем тихо, явно опасаясь недовольства учителя. И не зря.

— Не по тем книгам ты врачебное дело изучаешь, — Минуций протянул Тимоклу крючки и приказал капсариям, — теперь держите её покрепче!

Он сделал надрез. Кровь тут же закапала мельчайшими росинками. Он промокнул поверхность раны и потрогал обломок древка. Крепко сидит, не движется. Наконечник застрял между рёбрами, надо глубже резать.

Капсарии изо всех сил налегли на руки и ноги девушки, ведь обычно во время операций раненые орали и метались, несмотря ни на какие зелья и настойки. Но варварка лежала тихо, только дёрнулась, когда нож Минуция вошёл в рану глубже.

Хирург чувствовал, что нервничает куда больше обычного. Если ошибиться хоть на волосок, тут же у неё кровь хлынет в лёгкие. Потом пойдёт горлом и тогда уже всё. Хотя, кто ему эта девушка? Почему ему кажется, что он пытается выиграть в кости у самой смерти?

Туман. Бледная дымка неподвижно висит над гладкой поверхностью воды. Порыв ветра, и она исчезнет, растворится в стылом воздухе осеннего утра…

Ветра нет. Ни света, ни тьмы. Серое безмолвие плотной пеленой предрассветного полумрака застилает глаза. Какой маленький мир… Протяни вперёд руку, и она скроется за его несуществующей границей. Кончики пальцев теряют чёткие очертания, сливаются с туманом. Маленький бесконечный мир вечной осени, ничто посреди нигде.

Тишина. Вокруг ни души. Как странно… Она совсем одна, босая, волосы распущены, одета в белую рубаху до середины бедра. Тончайший лён пропитался сыростью, прилип к коже.

Почему-то холода Фидан совсем не ощущала, хотя всё ей подсказывало, что она должна бы уже здорово продрогнуть.

Осторожно ступая по острой осоке, она подошла к воде, шагнула в неё, представляя, как в ногу сейчас вопьются тысячи невидимых ледяных игл.

Ничего подобного. Вода — будто парное молоко. По серо-оловянной глади побежали круги, вызванные бесцеремонным вторжением.

Фидан вздрогнула. Она не увидела своего отражения. Испуганно поднесла ладони к лицу. Сердце сжалось от страха — руки бледные и будто прозрачные, призрачные. Она провела пальцами по щекам и, ощутив прикосновение, немного успокоилась.

В следующее мгновение откуда-то справа донёсся звук, похожий на конский всхрап. Фидан даже показалось, что она узнала его. Девушка повернулась.

— Снежинка?

Нет, это была не её любимица.

Туман тёк, сгущался, обретал форму.

Перламутровая роскошная шкура лоснилась, будто бы даже мерцала, а за ветвистыми рогами еле угадывался призрачный шлейф тьмы.

Перед девушкой стоял белый олень. Грациозный. Прекрасный. Рога блестели, будто стальные. Глаза — тёмный янтарь. Глубокий пронизывающий взгляд. Оценивающий.

Олень повернул голову в сторону скрытого туманом противоположного берега реки. Фидан вдруг ощутила, как по жилам разливается тепло. Она понимала, что происходит. Белый олень отведёт её к маме.

Страха не было. Она перейдёт реку и будет ждать того, кто остался там, за границей тумана. Здесь все ждут. Без тоски, горя, в вечном покое.

Но олень не вошёл в воду. Он повернулся и медленно побрёл вдоль берега. Фидан последовала за ним.

Сколько они прошли, она не знала. Впереди белёсая дымка сгустилась, потемнела, приобрела очертания деревянного моста. Он был длинный, тянулся не только над водой, но и над заболоченным берегом. Начало его и конец терялись в тумане.

Олень, что до того шёл медленно, вдруг скакнул вперёд и в три прыжка скрылся из виду, растворился в серой пелене.

Фидан растерянно остановилась. Покрутила головой по сторонам.