Квинт глубоко вдохнул, и лагерная реальность с совсем другими запахами обрушилась на него, изгоняя неуловимое воспоминание о детстве, о тёплом море, которого он не видел уже десять лет.

Чей-то высокий молодой голос тянул песню о девушке из Клузия. В каждом легионе к ней сочиняли новые слова, перечисляя достоинства девушек из своих родных краёв, и не только. Неизменна оставалась одна — та девушка из Клузия, что рассказчик забыть не мог. Турбон подумал, что певец слишком молод для грусти о двадцати годах службы. Но как же душевно выводит, мерзавец…

Мимо, хлюпая калигами по грязи, протопала колонна вооружённых легионеров, коим предстояло заступить в первую вигилию.

— Ты чего, Квинт? — удивлённо спросил Дексиан.

Турбон вздрогнул.

— Прости, задумался.

— Где блуждаешь? Ты слышал, что я тебе говорил?

— Конечно. Соберёмся через три дня. Всё готово.

Дексиан вздохнул и недовольно покачал головой.

— Квинт, ты чего какой рассеянный? Чем там тебя Адриан загрузил? Не сбор будет, а следствие. Граний не удержался. Видели в «волчатнике».

— Здесь? — Турбон совсем не удивился.

— Нет. Месяц назад, когда ездил в Интерцизу.

— Вот засранец. Что сам говорит?

— Что он может сказать? Клевещут завистники. Кругом враги.

Турбону захотелось сплюнуть с досады, но он удержался. Гай Граний был типом обидчивым. Задевало его, что он, трибун-ангустиклавий, всего-то «жених», а какой-то там лекаришка Минуций Дентат — «лев». Но если донос правдив, и женишок и правда не удержался в целомудрии, не видать ему печати «воина».

«Жених» — вторая ступень посвящения в популярном среди легионеров культе Митры (первая — «Ворон»). «Воин» — третья ступень. «Лев» — четвёртая'. «Перс» — пятая. «Гелиодром» («солнечный бегун») — шестая. «Отец» — седьмая.

Турбон вздохнул. Не любил он следствия. Разобщали братьев эти косые взгляды вместо того, чтобы сплачивать.

— Я разберусь, — пообещал префект лагеря, — не бери в голову гелиодром. А то ты сейчас выглядишь, будто снова вознёсся.

«Будто снова вознёсся» — на второй ступени митраистского посвящения ищущий откровения должен глубоко дышать и чувствовать, как он возносится, словно паря в воздухе, не слыша и не видя ничего из того, что происходит на земле со смертными.

— Да, отец, — кивнул Турбон и прикоснулся пальцами ко лбу, где под специально отрощенной длинной чёлкой скрывался след от давнего ожога, солнечная печать Митры.

Турбон намеревался войти, наконец, в преторий. Уже почти совсем стемнело, дел он сегодня более никаких не планировал и собирался отдохнуть, поужинать, выпить подогретого вина. Но не вышло. Не успели они с Дексианом расстаться, как оба заметили, что к ним от ворот бежит опцион из дежурной центурии. Тот обратился к префекту лагеря и доложил, что у Преторианских ворот появился декурион Тит Калидий, с ним трое альпийцев и телега. В телеге сидят двое варваров и тяжело раненная девушка.

— В штанах, — закончил опцион, — тоже из этих.

— Варвары? С Калидием? — удивился Дексиан.

— Просят о помощи, — подтвердил опцион.

— Раненная, говоришь? — переспросил Турбон, — найди-ка Минуция, а мы сходим, поглядим.

Дардиолай за всю дорогу от Ветус Салина не проронил ни слова. Сидел в телеге неподвижно, положив голову Фидан себе на колени, временами проводил пальцами по волосам. И угрюмо молчал. То, что сейчас происходило, раскачивало его мир. Римский начальник в кастелле, Веттий Латрон, его толком даже не допрашивал. Ограничился беглым докладом Калидия. Кто такие? Бежали от степняков? Надо помочь? Поможем.

Не страшны римлянам двое мужчин, из которых один калека, а у другого руки трясутся от душевной боли и отчаяния. Латрон дал и телегу, и провожатых. Даже сам Калидий вызвался поехать в лагерь. Дардиолай терялся в догадках, с чего бы такая эмпатия.

Римская дорога вдоль Данубия была загружена телегами и вереницами вьючных ослов. Начало осени, урожай собран, торговые дела в самом разгаре. Ехать тут было безопасно. Имелись и придорожные таберны для купцов, и посты cursus publicus со сменными лошадьми для государственных гонцов. Три кастелла. Разъезды.

Добрались они без приключений. Латрон, бросив взгляд на Дардиолая и Фидан, велел вознице поспешать.

С юга в Аквинк купцам въехать было сложно, если, конечно, они путь держали в сам город, тот, что за стенами, бывшую столицу эрависков. Прямой путь лежал через лагерь, тут всех подряд не пускали. Купцы сворачивали налево и закладывали внушительный крюк. Но целью многих была канаба, которая возникла здесь после постройки лагеря легиона и разрослась так, что превзошла старый город по площади раз в пять. Даже амфитеатр в ней, именовавшийся «Военным», был больше того, что римляне построили вблизи от северной стены Аквинка.

Дардиолай думал, что обещанный Калидием умелый врач примет их в канабе, и был немало удивлён, когда телега подъехала к самым Преторианским воротам лагеря. Ещё сильнее он удивился, увидев, что посмотреть на них пришли два начальника, судя по всему, очень больших.

Разговор у ворот вышел недолгим. Дексиан заглянул в телегу, дёрнул щекой и сказал:

— Н-да. Нужен Минуций.

Он начал расспрашивать Калидия о том, что случилось, кто эти люди. Декурион отвечал. Дардиолай молчал. Турбон сверлил его взглядом, но на сей раз не рассеянно, держал нить допроса и в какой-то момент спросил:

— Зачем они вас преследовали?

— Долгая история, — выдавил из себя Дардиолай, спрыгнув на землю, — это были не враги.

Турбон приподнял бровь и перевёл взгляд на Калидия.

— Вышла ошибка, — признался декурион, — мы побили родичей этой девушки. Вот Латрон и велел вину загладить.

— Но кто же тогда в неё стрелял? — спросил Турбон.

— Другие, — процедил Дардиолай, — враги.

Примипил снова посмотрел на декуриона. Тот развёл руками.

— Врагов не видел.

— Долгая история, — буркнул Дардиолай негромко.

Турбон видел, что варвар нервничает, так и стреляет глазами по сторонам. Ну и понятно. Рана девушки очень скверная. Он посмотрел на второго мужчину, со светло-русой всклокоченной бородой. Тот угрюмо сидел в телеге. Обнимал костыль.

Быстрым шагом подошёл ординарный медик Второго Вспомогательного, Минуций Дентат. Никого ни о чём не спросил, осмотрел девушку и непререкаемым тоном самого главного здесь начальника приказал:

— Быстро в валетудинарий. И аккуратно, не растрясите. Ламп нужно много, темно уже.

Он пошёл с телегой. Дардиолай двинулся следом. Турбон придержал его за локоть:

— Я всё же хотел бы послушать эту «долгую историю».

Дардиолай взглянул ему прямо в глаза и сказал:

— Спасите её. Умоляю.

Турбон отпустил его руку. Не отводя взгляда, кивнул.

Минуций позвал двух капсариев. Они осторожно взяли на руки раненую девушку. Врач шагнул было за ними, но почти сразу остановился. Никогда не следует пренебрегать выяснением обстоятельств ранения.

— А кто в неё стрелял? — спросил Минуций у примипила.

— Похоже, языги, — коротко ответил Турбон.

— Понятно, — врач помрачнел.

Ясно, что рана будет ещё сложнее, чем показалось ему с самого начала. От сарматов всегда следует ждать какой-нибудь особенной пакости. Вроде их любимых наконечников с шипами.

— Это что же, на нашем берегу? — хмурился Минуций, — у нас что, сарматы под Аквинком стоят?

— Нет, с чего ты взял? — удивился Турбон.

Но врач не стал сей вопрос развивать, повернулся к Дардиолаю.

— Как давно это случилось?

Дардиолай ответил. Минуций покачал головой. Очень много времени потеряно. И рана скверная.

Он поспешил в валетудинарий. Варварку внесли в большую комнату, которую врач использовал для операций и перевязок. Капсарии положили девушку на стол. Минуций наклонился над ней, пощупал пульс на шее.