Адриан встал, прошёлся по комнате. Остановился, ткнул пальцем в стену, наверное, на восток, хотя Турбон не вполне был в этом уверен.

— Вот, где море. Выйдет из берегов — не выплывем.

Он вновь прошёлся туда-сюда. Процитировал с выражением:

Там, где сверкало весло, пешеходы ступают, и звонко

Режет копыто коня гладь затвердевшую волн.

По новозданным местам, над скользящими водами цугом

Варварский тащат обоз шеи сарматских быков.

Верьте — не верьте, но нет мне корысти враньём пробавляться,

И очевидцу не грех полную веру давать…

Вижу ледовый настил, уходящий в безбрежные дали,

Скользкая сверху кора сжала безмолвие вод.

Марций нахмурился, припоминая, откуда строки.

— Овидий, — подсказал Адриан, — «Понтийские элегии». Это про Данубий сказано. «Вижу ледовый настил, уходящий в безбрежные дали».

Квинт Марций Турбон схватывал на лету.

— Предлагаешь варварам не сообщать ответ цезаря? Они спросят. Бесконечно это не затянуть. А если ответа никакого не будет, только дурак не воспримет, как отказ. Сайтафарн не дурак.

Адриан некоторое время молчал. Потом сказал:

— Мне написал Марциал. Через Дакию проехал сам Сусаг с малым отрядом. Полсотни всадников. К Сайтафарну. Якобы, в гости.

— Сговариваются?

— Сусагу предоставили субсидию, — заметил Адриан.

— Но ты ему не доверяешь?

— Конечно, нет! Варвару дай палец — отхватит руку. Что, если его люди сочли субсидию подачкой? Если им мало, хочется большего? И, главное, если они уверены, что могут взять это самое большее? Легионы сейчас в Дакии. Пятый Македонский выведен из Мёзии.

— Думаешь, у Сусага совсем плохо с памятью?

— Может и неплохо. Зачем он поехал к Сайтафарну?

— Их союз бесплоден, — уверенно заявил Турбон, — провести через горы всех всадников Сусага — не то же самое, что пятьдесят человек.

— Если равниной? Через Дробету?

— Разве что порезвиться на той равнине и убраться. Через Дробету не пройдут, Скавриан закроет перевалы, их легко оборонять.

— Но что, если совместный удар? Две орды варваров, с запада и востока. По землям буров, которые так хочет Сайтафарн, и по Дробете. Молот и наковальня. Даже если они просто смогут прорваться до рудников и, скажем так, набедокурить там — это же колоссальные убытки. А легионы в Апуле отрежут от снабжения.

Примипил подумал немного.

— Возможно. Следует предупредить Скавриана. Но в таком случае ты зря так напрягся, Публий. Это не против нас.

— Но прошение варвары подавали через меня. Отказ придёт через меня.

— Давай потянем время до весны? Если ты так боишься «ледового настила».

— Что-то ты слишком спокоен, — нахмурился Адриан.

— Это кочевники, Публий. Они не возьмут ни одну крепость.

— В долине Ятра они тоже не взяли ни одной крепости. Там и без того нашлось, чему гореть и кого насиловать.

— Тут лимес, — возразил Турбон, — одних кастеллов почти тридцать.

— В которых сидят по полтора человека.

— Ну уж, ты загнул.

— Даже Пятнадцатый не успеет подойти на помощь, если тут всё пойдёт скверно. И не забывай о судьбе «Стремительного», — напомнил Адриан, — как и о том, что Сайтафарну это сошло с рук. Они помнят.

— Не только они, — процедил Турбон.

Они помолчали.

— Я тоже склоняюсь к этому решению, — сказал, наконец, Адриан, — протянуть время до весны. Рим ведь далеко. Очень далеко.

— Но надо смотреть в оба, — мрачно заявил примипил.

— Я рад, что ты это понимаешь, — усмехнулся пропретор.

Турбон покинул резиденцию наместника и отбыл в лагерь легиона. Тот располагался недалеко, полмили от Аквинка и даже можно сказать, что в черте города, ибо домишки канабы обволакивали два мощных квадрата стен сплошной бесформенной массой, почти не оставляя пустырей. Связь эту усиливал акведук, что пересекал весь город и тянулся до лагеря Второго Вспомогательного. Этакий становой хребет, про который шутили, будто он соединяет голову и жопу. Что чем в таком случае следовало считать, в городских табернах нередко бурно обсуждалось. Эти разговоры неизменно заканчивались драками, ибо легионеры определяли себя однозначно. Обидно для остального города. Но в силу специфической профессии, эту однозначность они оберегали вполне успешно.

Аквинк ныне был на подъёме. Адриан заманивал сюда философов, поэтов, музыкантов, хотел разогнать шикарными симпосионами для знати провинциальную серость. Римляне распробовали здешние горячие источники, в округе строилось и перестраивалось множество вилл, весьма богатых. Да и в самом городе. Каждый более-менее зажиточный горожанин хотел устроить в своём доме гипокауст, тёплый пол. Наместник этому способствовал, зазывал лучших архитекторов.

Ещё десять лет назад в городе жило всего три тысячи человек, не считая легионеров. А ныне уже в шесть раз больше. И пока вновь прибывшим не было конца. Ходили слухи, что Аквинк совсем скоро получит статус муниципия, а значит все его жители станут гражданами. Это тоже весьма способствовало приросту населения.

Да, таберн в Аквинке ныне развелось много. И все они были неизменно полны. Жизнь била ключом. Тут, на северной границе империи можно встретить не только паннонцев, эллинов и римлян, но даже сирийцев и уроженцев Африки. Ведь тот же баснословно дорогой и почти исчезнувший сильфий везли аж из Кирены. Никто не удивлялся и обилию варваров. Здесь была слышна германская речь, мелькали рыжие бороды. Звучали и голоса заречных лошадников.

Адриан способствовал превращению Аквинка в Вавилон. Главное, чтобы понаехавшие вели себя мирно. Законы соблюдали. А для этого здесь стоял легион. Хотя за солдатами тоже глаз да глаз требуется.

Никто не удивился бы, увидев, как личный врач пропретора, раб Гермоген вошёл вечерком пропустить стаканчик в таберну «Под акведуком» и подсел в тёмный угол за столик к человеку в багровом видавшем виды солдатском плаще-сагуме.

Наклонился поближе и негромко проговорил:

— Есть новости.

Глава X

Ординарный медик

Сентябрьские сумерки пахли дымом, влажной шерстью, конским навозом и варёной чечевицей с салом. За долгие годы службы все эти запахи пропитывали любого, кто встал под Орла, настолько, что он совершенно переставал их замечать, а потому легко выделял что-то необычное. Сегодня таковым был запах жаренных каштанов.

Турбон поймал его, беседуя возле претория с префектом лагеря, Поминием Дексианом. И запнулся на полуслове.

Тянуло откуда-то слева из-за бараков второй когорты. Сладкий, едва уловимый аромат, пробился сквозь горькую дымку угасающего дня и заставил Квинта Марция оцепенеть. Он принюхивался, как другие вслушиваются в тишину ночи в ожидании далёкого птичьего крика. Да, вот он снова: терпкий, тёплый, с нотками подгорелой кожи и мёда — это несомненно были каштаны. Кто-то из солдат жарил их на сковороде, встряхивая над углями, чтобы ни один орех не подгорел.

Этот запах, словно ключ к потайной двери души, открыл перед Квинтом другую жизнь. Внезапно и ярко он увидел не задымлённый Аквинк, а белые стены своего родного дома в Эпидавре.

Он вспомнил, как они с друзьями-мальчишками носились по выжженной солнцем набережной Эпидавра, мимо привязанных лодок, пахнущих смолой и рыбой, к домику одноногого и одинокого старика. Тот добродушно подзывал крикливую ораву пацанов и насыпал прямо в подолы туник горсти дымящихся орехов. Мальчишки перекидывали горячие каштаны из ладони в ладонь, разламывали обугленную скорлупу, чтобы добраться до сладкой, тающей во рту мякоти. А потом прыгали в тёплую бирюзовую воду. Сквозь её толщу пробивалось солнце, разбрасывая золотые блики. Вкус каштанов сменялся солёным привкусом моря. Вот оно — настоящее тепло. Не жар от костра, а щедрое, обволакивающее тепло южного солнца.