— Опять?

Гермоген пожал плечами.

Ещё один молодой раб предложил Турбону вина.

— Давай. Сыра ещё принеси. Оливок там.

Раб удалился.

— Поцапались, — сказал Турбон.

Это был не вопрос. Ему, как и всем близким к Публию Элию Адриану людям было хорошо известно, что живут пропретор со своей супругой, Вибией Сабиной, как кошка с собакой.

— Вчера у домины мигрени, а господин некстати изволил предпринять штурм, — флегматично заметил Гермоген, — ох, криков было. Домина соблаговолила сообщить, что коли забеременеет от него, так народится в таком разе может лишь погибель рода человеческого. Чего она, конечно, не допустит.

— Ты чего это болтаешь? — грозно спросил Турбон.

Раб под его суровым взглядом втянул голову в плечи, но так, скорее для порядка, чем от испуга. Гермоген отличался неуместной для врача болтливостью и, конечно, его следовало бы давно прогнать пинками, то есть продать, если бы не то обстоятельство, что в своём деле он был весьма неплох. Адриан признавал, что, если бы не успокоительные Гермогена, Сабина довела бы его до белого каления. А так, неровен час, и прибить можно супругу. До смерти. Что, разумеется, уничтожило бы все надежды, далеко идущие честолюбивые планы Публия.

Оба супруга — родственники императора. Только Публий был двоюродным племянником Марка Ульпия, а Сабина приходилась Траяну двоюродной внучкой. Сей брак по мысли Публия столбил за ним права наследия. Хотя по правде сказать — не гарантированные. Траян одобрил женитьбу племянника неохотно, поддался уговорам Августы Помпеи Плотины, коей «гречонок» Публий был мил чуть ли не до неприличия. Уж отвратительных пересудов за спиной хватало. О том, что Адриан наставляет цезарю ветвистые рога. Об этих слухах знали все, в том числе и сам император. Он на них не реагировал. С родственником был неизменно холоден, не числил его среди своих друзей, но при этом не скупился на посты и должности, давал сложнейшие поручения, предоставлял возможность проявить себя. Отличиться. Или разочаровать.

Публий не разочаровывал и по пути чести двигался успешно. Правда, ревниво поглядывал на других. Имелись в окружении цезаря люди, кто по оному пути не шёл, а натурально катился румяным колобком в масле. Достигая вершин без усилий. Теренций Гентиан, например. Ныне квестор в Африке. В двадцать, сука, лет. В нарушение всех законов прошлых цезарей.

Имелись и другие конкуренты.

Тревожно.

В общем, вечные ссоры с Сабиной Публия весьма огорчали. Руку он на неё поднять не мог, она внучка Марцианы, любимой сестры цезаря. Тот не простит, если что. Но и ничего такого, хотя бы отдалённо напоминавшего даже не любовь, а просто размеренную семейную жизнь двух людей, вступивших в брак по расчёту, но притёршихся друг к другу, тут не наблюдалось.

Сабина невзлюбила Публия с первого взгляда. Считала его мнительным, завистливым и хитрым подлецом с камнем за пазухой. А его в ней бесила вечная угрюмость и сварливость. Так он называл строгость нравов своей вообще-то красивой и умной жены.

В общем, Сабина мужа видеть не могла. Потому и супружеский долг исполняла исключительно на четвереньках, по-собачьи. Адриан бесился, что жёнушка при этом сухая, как песок в пустыне. Той было больно, она рыдала. Не удивительно, что голова у неё болела буквально каждый день. Адриан давно в это не верил. Иногда отступался, но бывало, что и срывался. Вот как вчера.

А Гермоген открыто сетовал, что работы стало ох, как много. Успокоительных теперь приходится готовить для двоих. И для госпожи, и для господина. Чёрная желчь копится. Прямо с ног он сбился, обоих лечить от меланхолии.

Турбон потягивал принесённое вино, сидя скромно и незаметно за большой кадкой с каким-то причудливо постриженным кустом. Из покоев на втором этаже раздался женский вскрик и следом мужская брань. Что-то с грохотом упало. Похоже, нечто бьющееся.

— Не помирились, — констатировал Гермоген.

— Язык прикуси, — посоветовал Турбон.

Через непродолжительное время в атрий спустился Адриан, одетый в домашнюю тунику и весь какой-то растрёпанный.

— Сука… — бросил он раздражённо.

Огляделся и увидел врача.

— Гермоген! А ну признавайся, давал госпоже сильфий⁈

Сильфий — самое знаменитое и дорогое абортивное средство, также применялся при расстройстве пищеварения, и как противоядие. Эта трава произрастала в Северной Африке и из-за высокого спроса была полностью истреблена.

— Что ты, господин, что ты! — мигом побледнел и запричитал лекарь, — да как можно? Да я бы никогда! Да он и денег-то каких стоит! Не достать в здешних-то местах! Не везут.

— Врёшь, мерзавец! Чтобы Сабина не могла выписать себе и втридорога, и золотом по весу — никогда не поверю!

— Нет-нет, хозяин, я не вру, как можно!

— Или рутой травишь? Со свету придумал сжить?

— Нет, ничего такого, хозяин! У домины просто нерегулярные… регулы…

— По два раза в месяц? Ты что мне на уши вешаешь, мерзавец⁈ Запорю!

— Господин, помилуй! — Гермоген повалился на колени.

Адриан поморщился. Нервно пощёлкал пальцами. Появился Акаст, его кабикуларий-постельничий, один из самых доверенных рабов. Согнулся в поклоне.

— Как госпожа куда выйдет, обыскать все комнаты. Сыщи мне катадесмы!

Катадесмы — свинцовые таблички с магическими заклинаниями, призывавшими «закрыть утробу», т.е. предохранить от беременности.

— Так ведь уже две нундины домина никуда не выходит… — пролепетал Акаст.

— А белила эти нахера заказала? А румяна? — взвился пропретор, — дома сидеть⁈

И тут он увидел Турбона. Осёкся. Но быстро взял себя в руки.

— Так. Все вон. Кроме тебя, Марций, разумеется. Пошли со мной.

Он прошли в таблиний, который в отличие от многих домов не занавеской был загорожен, а закрывался тяжёлой дверью и запирался на ключ.

Адриан сел за стол. Предложил кресло примипилу.

— Прости за этот театр, — произнёс он виновато, — семейные неурядицы, будь они неладны.

Примипил сдержанно кивнул. Он был прямо-таки образцом невозмутимости, отличался волевыми, суровыми, при этом благородными чертами гладко выбритого лица. По виду — истинный римлянин. Настоящий сенатор древнего рода, патриций. Вот только не был Квинт Марций Турбон сенатором. Происходил из всадников, провинциал по рождению, на свет появился в иллирийском Эпидавре.

С Адрианом он состоял в весьма тёплых отношениях. Было у них множество общих связующих нитей. И одна из таких — Тит Флавий Лонгин. Ныне декурион канабы, оставшийся в Дакии клиент Адриана. А также лучший друг Квинта Марция.

— Как съездил? Всё ли благополучно?

— Так точно!

— Что там квады?

— Всё тихо. Как мыши.

Адриан пробарабанил пальцами по столу. Покусал губу.

— А что языги?

— Насколько известно, тоже всё тихо. Я собирался завтра выехать до Элии Мурсы, проинспектировать.

— Это далековато, — возразил Адриан, — ты можешь понадобиться здесь. Пошли другого. Да и неужто не устал? Из поездки в поездку.

— Что-то случилось, Публий?

— Случилось, — Адриан почесал бороду, — пришёл ответ цезаря. Варварам — отказать.

— Та-ак… — протянул Турбон, — ну, по правде, ожидаемо.

— Да, — кивнул пропретор, — но я до последнего надеялся на… скажем так — более изящное решение. Торг. Дипломатию. Затягивание дела. Но чтобы так просто… Отказать…

— Полагаю, цезарь знает, что делает, — осторожно заметил Турбон.

— Ой мне-то не трави! — раздражённо бросил Адриан, — знает он… Нихрена он не знает. Знаешь, как это называется, Квинт? Головокружение от успехов. Как же, величайший триумф, неисчислимая добыча. Сколько частей сняли для дакийской кампании? А сколько вернулось? Опять всё перетряхивают.

— Бритты вернулись, — напомнил Турбон, — я их поставил в Интерцизу.

— Бритты… Благочестивые и верные… Капля в море, Квинт.