— Об этом позже! — оборвала она его, — продолжай!

— Так вот… Когда я осознал новые возможности, а Ткачиха удалилась, стало очевидно, что мне подчинились не все. Я был захвачен азартом охоты и не обратил внимание на то, что некоторые двери не открылись. Но теперь, обдумав всё произошедшее, вижу — именно христиане оказались вне моей власти. Не поддались. Я не знаю природу этой силы.

— Будешь мне врать, что не сталкивался с ними в Антиохии?

— Нет, госпожа. Ты читаешь в моей душе, убедись сама. Но в Сирии и Иудее множество сект. Иной раз могло показаться, что у Симона поклонников куда больше, чем у Назаретянина. Иногда я думал, что возможно он-то и есть одарённый. А на второго не обращал внимания… Я был…

— Очень занят, — закончила она, — обложился своими книжонками.

— И ты, и Первый, долго не снисходили до моей скромной персоны, — поклонился Алатрион, — эти сектанты плодятся на дне. Рабы, нищие, и всякие потерявшие надежду на лучшую жизнь бедняки — вот большая часть последователей Назаретянина. А мой круг составляли только избранные образованные люди.

— Нобиль… — прошипела Зарина, — как же, бывший претор, не уд собачий! А кровь ты пил у образованных, у избранных или любая чернь годилась?

Алатрион ничего не сказал, молчал. Зарина сосредоточенно разглядывала его, словно пыталась глазами дыру протереть. А потом с досадой рукой махнула.

— Я вижу, ты всё ещё в душе считаешь себя римлянином, а всех остальных людей жалким скотом, обязанным только подчиняться. Обращение не добавило тебе широты взглядов.

— Это не совсем так, Энодия…

Но Зарина только с досадой рукой махнула.

— Даже не думай пересказывать, как ты занимался скупкой краденых из могил папирусов ремту. Или как пытался по складам разобрать стихи Энхедуанны. Ещё тысячу лет назад это всё без труда прочитал бы любой ученик писца. Для людей прошедшие десять веков — вечность. А для вечности тысяча лет — один вздох. Так что привыкай думать иными горизонтами. Если, конечно, хочешь говорить с нами, не как послушный раб. Или уже не хочешь?

Ответом ей было молчание. Алатрион уже едва стоял на ногах, задыхался, пытался разжать на горле невидимые путы. Зарина будто потеряла к нему интерес. Она повернулась к морю, перебирала воспоминания, словно бусины на длинной нитке.

— Нет, не тысяча, больше, ошиблась я на три сотни лет. Как время-то летит! Великие царства поднялись на обломках прежних держав и снова обратились в прах. Такова и судьба ныне живущих. Ничто не вечно, даже звёзды изменчивы. А вот людская спесь и глупость — неизменны! Сложно не заметить очевидного. Как слабые и презираемые всеми становятся новыми владыками. Вчера рабы, а завтра станут царями! Следует спешить!

Всё это время Диоген стоял, не смея слово сказать, и с места двинуться. Он начал догадываться, с кем его свела судьба. Преследовала мысль — броситься бежать отсюда со всех ног. Да, его тут же убьют, но быстрая смерть может быть лучшим выходом.

Тут Зарина соблаговолила обратить на него внимание:

— У этого самонадеянного болвана, верно, не нашлось для тебя нужных слов Луций Корнелий Диоген? Он надумал сделать тебя своим учеником и соратником. Но я-то не дурачок Первый, Отец Лжи, я обязана сделать всё, как положено! То есть, объяснить тебе все преимущества и недостатки обращения. Открою тебе тайну, юноша! Нельзя насильно обратить кого-либо! Если ты решишь пойти по пути Ночи до конца, это будет только твой свободный выбор. И никак иначе!

Зарина подняла руку и щёлкнула пальцами. Алатрион упал на колени, захрипел, пытаясь разорвать на шее невидимую удавку. А потом так же внезапно задышал спокойно.

— Существуй пока, — хмыкнула Зарина, — ты мне ещё понадобишься во всей своей силе. Включая новообретённую. Что же, я решила! Давненько не навещала Херсонес. Пора бы там прибраться.

Она посмотрела на стрикса.

— Я чту обычаи, потому предлагаю тебе, Публий, свободный выбор! У тебя два пути! Первый — ты лишаешься своей силы, возвращаешься к обычной человеческой жизни. Может, ещё немного поживёшь. Самую малость. Ты ведь уже старенький. А там и забвение, покой. И никакой жажды. Это я тебе гарантирую. Первый такое не осилит, он только лживым своим языком чесать способен. Но по силам мне. Ну так что?

— Ты упомянула два пути, — процедил Алатрион, — госпожа… моя…

— Первый не устраивает? А что случилось?

Алатрион сжал зубы. На скулах играли желваки.

— Знаю, ты хотел пуститься в бега. Осознал, насколько это хлопотно?

— Да, — выдавил из себя Алатрион.

— Публий, бежать и прятаться в тот самый угол, за которым я внимательно слежу — это не самая лучшая из твоих идей. Но я тебя карать не стану. Меня, знаешь ли, очень занимает, что там выдумал Бассарей. Прямо на месте не сидится. Но сначала надо подмести здесь. Уподобиться твоему новому другу Мусорщику. Такие, знаешь, местечковые дела. Мелочные. Но слишком уж я привыкла к этим задворкам Ойкумены. За тысячу лет с гаком. Послужишь мне. Сначала проследуем с тобой в Херсонес. А потом кое-куда подальше. Тебе даже понравится, Публий. Ты сам хотел туда попасть.

Алатрион приподнял бровь.

— Да-да. Только цель моя немножко не такая, как у тебя. Ладно, хватит языком попусту чесать. Перед дальней дорогой неплохо бы что сделать, Луций?

Она повернулась к Диогену. Он не ответил. Зарина усмехнулась.

— Подкрепиться! Экий ты, Луций, недогадливый! — она провела ладонями по грудям жестом, который уместнее бы смотрелся в исполнении иеродулы, — девочка слишком долго блюла фигуру. Исхудала.

Иеродула — храмовая проститутка.

— Не надо… госпожа… — с усилием прошипел Алатрион.

— Это почему? — Зарина покосилась к нему, потом скосила глаза обратно на Диогена, — он сейчас мечтает о скорой смерти, как об избавлении от мук.

Алатрион бросил быстрый взгляд на Луция. Тот побледнел. Понимал он в словах ведьмы одно через три, несмотря на её правильную аттическую речь, но теперь от внезапной догадки по спине мороз пробежал.

— Или предложишь иной вариант? — ведьма подмигнула стриксу.

Алатрион медленно поднялся на ноги, отряхнул пыль и грязь с коленей. Он оглянулся по сторонам, поправил разорванную одежду. Он всё делал очень медленно.

«Время тянет»? — подумал Луций.

Он чувствовал, что сейчас, наверное, упадёт в обморок. Его начало потряхивать, словно в лихорадке.

— А я не тороплю, думай, — ехидно сказала Зарина.

— Боспорцы уже договорились о выкупе, пленники принадлежат им, — сказал Алатрион.

— Ты здесь в пределе моём и всё сущее принадлежит мне, сложно не понимать такую простую мысль.

— Я выбираю моряков, отдаю их тебе, Энодия, — сказал Алатрион. Он смотрел в землю, глаз поднять не мог.

— Вот как! Они же и так заплатили многими жизнями за твою. Тебе мало? Отдаёшь мне их, как овец на заклание. Хорошо подумал?

— Да, — только и сказал Алатрион.

— Да будет так! Приведи их сюда!

Он взглянул на неё недоверчиво.

— Что?

— Дурачок. Как Филиппы под твою дудку плясали. Забыл? Разучился? Внутрь себя загляни.

Алатрион застыл. Лицо его окаменело. Зарина улыбалась.

— Смотри-ка, чё могу! — засмеялась она, изменив голос, явно передразнивая кого-то. Стрикса? — оказывается и не разучился вовсе!

К алтарю пришли моряки «Амфиномы». Их глаза Диогену показались странными. Мутными.

Тут же на алтаре появилась большая позолоченная чаша, покрытая изящными чеканными фигурами, конными скифами, преследующими оленя. По ободку чаши были закреплены тонкие цепочки, которые свисали вниз. Каждая заканчивалась крупной бусиной из граната.

— По-скифскому обычаю сегодня пьём с тобой неразбавленное, Публий! — крикнула Зарина.

Алатрион взмахнул рукой так стремительно, что Диоген даже не увидел, куда направлено движение. Но через мгновение, из разорванного пальцами стрикса горла первого из моряков фонтаном ударила кровь. Прямо в лицо бывшего претора. Тот даже не моргнул. Шагнул к следующему. А первый моряк, хрипя, осел на землю. Ведьма наклонилась к нему и подставила чашу.