В центре на расстеленной прямо на земле волчьей шкуре сидела, чуть согнувшись и скрестив ноги, женщина. Перед ней были рассыпаны кости и мелкие черепа птиц или ящериц. Одной рукой, раскрытой ладонью, она водила над ними в воздухе, а другой перебирала чётки из ракушек, нанизанных на нитку.

Женщина была одета в зелёный варварский кафтан с красным шитьём. У Диогена в глазах зарябило от обилия блестящих стеклянных и самоцветных бус, золотых и серебряных бляшек, украшавших одежду жрицы. На ногах у неё были сапожки, довольно потёртые, когда-то ярко-красные.

Услышав шаги, она подняла лицо. Луций запнулся и остановился, не в силах отвести взгляд от её глаз, зелёных, ярких и чистых. Он, почему-то ожидал увидеть древнюю согбенную старуху, но жрица была молода, никак не старше двадцати пяти на вид. Правда на висках в чёрных волосах белели две седых пряди. Женщина и не думала их прятать, наоборот, приняв взгляд Диогена и захватив его, она зацепила один из этих локонов и начала медленно накручивать на палец.

На краю шкуры кроме костей лежали медные кувшины и подносы, принесённые с разбитой «Амфиномы». Возле алтаря мирно щипала траву привязанная к можжевельнику белая козочка.

Диоген ожидал увидеть в храме Девы женскую прислугу, ведь у Еврипида хор изображал женщин, но, похоже, у тавров были иные обычаи. Позади алтаря стояли двое юношей лет шестнадцати, довольно смазливых. С длинными волосами чуть ниже плеч. Из одежды на них имелись только кожаные штаны. Руки и грудь у обоих покрыты сложной вязью синих наколотых узоров. На пришлых оба даже не пытались смотреть, стояли, взгляд опустив, и опирались на грубые мотыги.

Чёрный Орёл поклонился жрице. Она ему улыбнулась и что-то сказала на варварском языке.

Ахшен-Цир подошёл ближе и опустился рядом с жрицей на колени, однако вовсе не как покорный слуга. Он вытащил из своего широкого пояса резную костяную гемму на золотой цепочке. Как видно, из товаров Агафокла. Потянулся в намерении надеть цепочку на шею женщине. Та засмеялась, отстранилась. Снова что-то сказала.

Тавр вскочил. Лицо у него было сердитое. Женщина, не переставая улыбаться, произнесла ещё пару слов, более мягким тоном, а когда Ахшен-Цир, резко повернувшись, зашагал прочь, посмотрела на мрачного Алатриона и добавила, вроде бы на сей раз на койне, но с каким-то странным выговором:

— После лежем. Ныне не до сего мне. Гость дорог несть у мене.

Чёрный Орёл только фыркнул. Не обернулся. А оба молодых красавчика недобро зыркнули ему вслед.

Женщина перехватила их взгляды, усмехнулась и добавила:

— Али зле служих? Дар принёс — дара достоин!

«Странная глосса», — подумал Луций, — «так в Тавриде варвары коверкают койне»?

Но нет, он же слышал лающие грубые речи тавров. Выговор женщины был иным.

Она посмотрела на Диогена:

— Ты ли волею своею грядеши по нь? Сам ли волел, али он тя принуди? Чесо ради в горы моя приехал?

Диоген не все слова понял, звучали они чудно, но в целом вопрос ясен. Ему вдруг захотелось сказать ей чистую правду, а там будь что будет:

— Нет, не сам. Он меня заставил, а я девушку спасти хотел. Невеста моя у него была, — пояснил Диоген, решив, что варварке надо объяснять словами попроще.

— Дурной ты, то и руку потерял, — усмехнулась варварская жрица.

Потом она повернулась к Алатриону и сказала ему:

— Долго же ты ко мне ехал! По горам ходил, по морю плыл, разве по небеси не летел. Ныне же гость мой! Ежь ли пити хочеши?

— Нет! — Алатрион дёрнулся, как от пощёчины.

— Добре! А я стану!

Зарина щёлкнула пальцами. Юноши бросили на землю мотыги, подтащили козочку и положили её на алтарь. Жрица вытянула из-за пояса кинжал и прошептала:

— Пади, Маза Уста, сьях хузайа, ута хамайди тавам кубам!

Луций сообразил, что на сей раз она говорила на таврском языке. А Зарина одним ударом рассекла горло мекающей и вырывающейся козе.

К этому времени тавры уже изрядно перемешались со скифами, их древний язык забылся, а распространился скифский, родственным иранским языкам. Жрица иногда говорит на нём, а временами на некоей экзотической форме греческого, которую Диоген немного понимает, но не полностью.

Алатрион со свистом втянул воздух и облизал пересохшие губы. Капли крови стекали по серому камню, Зарина обмакнула палец в жертвенную кровь. Она водила им по камням, призывно поглядывала на Алатриона. Будто гетера, которая соблазняла некими особенными плотскими удовольствиями.

Стрикс стал бледнее обычного. Будто девица, которая собирается лишиться чувств. Зарина только хмыкнула, глядя на его мучения. Она взяла в руки медный кувшин, и с силой ударила им по алтарю.

Кувшин звякнул и смялся. Зарина небрежно бросила его под алтарь. Потом она проделала то же самое с остальными подношениями. Груда поломанной и гнутой посуды скопилась под жертвенником.

Жрица обошла алтарь, шепча ритмичный наговор. Позади стоячих камней была вырыта неглубокая яма. По знаку Зарины юноши собрали сломанную посуду, сбросила в яму, подхватили мотыги и принялись закапывать.

А потом на алтаре вдруг сам по себе вспыхнул труп жертвенной козы. Языки синего пламени устремились вверх. Сначала запахло палёной шерстью, потом жаренным мясом. Колдовской огонь горел необычно быстро и жарко. Вскоре от козы осталась только горстка серого пепла. Луций подумал, что тут не одна охапка дров потребовалась бы, а ведьма вовсе без них обошлась. В том, что эта Зарина — сильная сага, он убедился уже по одному только выражению лица стрикса, будто придавленного некоей неосязаемой силой. Потому колдовскому огню уже не очень удивился.

«Какие ещё будут чудеса?»

В самом конце пламя вспыхнуло особенно ярко, отчего наряд Зарины засверкал всеми цветами радуги.

Ведьма взяла щепотку пепла и бросила сверху на яму с побитыми приношениями. Потом подошла к Алатриону и мазнула его по лицу. Он не успел отшатнуться. Серая полоса отпечаталась у стрикса на щеке.

Зарина вернулась обратно, чинно расселась на волчьей шкуре и расправила вышитое платье. Сказала громко:

— Ахшен-Цир! Хварнай мэ эллинкэтэ! Фэнам бай дэм ахсарфу!

— Мэ хур, — раздался голос Чёрного Орла.

Диоген думал, что вождь тавров совсем ушёл, но тот, как видно недалеко удалился и ждал распоряжений ведьмы. Обернуться Луций не решился. Неотрывно смотрел на жрицу.

Вождь отправился исполнять приказание, а с Зариной тем временем что-то происходило. Она немного покачивалась. Глаза закатились.

Продолжалось это недолго. Ведьма будто ото сна очнулась и Луций увидел, что в её очах плещется золотисто-зелёный огонь.

Зарина встала и обратилась к Алатриону:

— Знаешь ли ты, с кем говоришь сейчас?

— Да, Энодия, — после недолгого колебания ответил Алатрион.

Хозяйка святилища недобро усмехнулась. Алатрион сник, от прежней самоуверенности и следа не осталось. Зарина продолжила мучить его. Спросила:

— Голова ещё болит?

— Болит, — признался Алатрион.

— Так тебе и надо, — мрачно заявила Зарина, — в другой раз будешь знать, как спорить да обманывать тех, кто всегда будет выше тебя. А то ишь, возомнил уже всякое. Как ты себя сейчас чувствуешь, пёс? Сила пропала? Почти, как простой человек? Нравится? Может, хочешь вернуть всё, как раньше было?

Её речь теперь зазвучала необычно чисто. Луций с удивлением слушал настоящие аттические глоссы.

— Это никто не сможет, — сглотнул Алатрион, — прошлого не вернуть, человеком мне снова не стать.

— Экую ты малость сумел постичь за сто пятьдесят лет! Хотя, иным и большего срока не хватает. Тут ты ошибся, Публий. А насчёт прочего, можешь ничего не говорить, я и без того вижу достаточно. Свободы возжелал? Нет, ты сам по доброй воле продался, теперь назад пути нет. Служи, пёс. Может, кость подкину.

Алатрион только голову склонил. Вот сейчас кто угодно бы догадался, что перед ним кровопийца-стрикс. Вид у Алатриона был жуткий. Лицо мертвенно-бледное, глаза покраснели и слезились, источая кровь. Он хватал воздух ртом и вздрагивал, будто тонул, скованный по рукам и ногам.