— А если всё же принудят так, что и не отвертеться? Вот, как… тебя.

— Меня? — удивился навклер, — это кто же меня принуждает?

— Разве ты не шёл в Ольвию? А сейчас мы в Томы повернули.

— Ну так в том есть надобность, — заявил навклер.

Голос его звучал совершенно спокойно, твёрдо и уверенно. Никаких сомнений, никаких метаний и скрытых ноток того ужаса и отчаяния, что ежесекундно проживал сам бывший легионер.

Диоген снова посмотрел на Алатриона, на сей раз растерянно.

Стрикс повернулся в его сторону. Лицо врача оставалось бесстрастным. Он поманил Луция пальцем. Тот приблизился.

— Ну, что выведал?

— Ничего, — буркнул Диоген, — крепко ты ему сердце своими цепями опутал.

— Ты настоящий поэт, Луций. Какие метафоры! Но ошибаешься. Не сердце. За разум и чувства, а также за простые потребности, жажду, голод, отвечает только голова, она является вместилищем для мозга, в коем и рождается мысль. Впервые это было описано египтянами, хотя и весьма приблизительно. Сердце же служит только для того, чтобы кровь не останавливалась, а каждый миг находилась в движении. Пока сердце бьётся, кровь бежит по жилам. Как только сердце встанет — кровь прекращает движение и человек умирает.

Диоген с сомнением поглядел на собеседника. Само существование Алатриона противоречило его собственным словам. Потому Луций и решил задать ему вопрос:

— А сам ты как? По твоим речам выходит, что не можешь считаться живым? Или я чего-то не понял?

Этот вопрос был не праздным, так как рассказывая о свойствах своей природы, Алатрион дал ему пощупать пульс. Сердце у бывшего претора Нигидия билось так редко, что Диогену надоело ждать нового удара.

— Ну, со мной сложнее, — улыбнулся Алатрион, — да, обычный человек давно бы умер, если бы его сердце билось так редко, как моё. Но разве ты посчитаешь мёртвой змею или ящерицу, которая засыпает на несколько месяцев? Или крупных зверей, вроде медведя, что в спячке пережидает зиму. Выходит, что я не мёртв, а просто впал в некую продолжительную спячку, подобно ящерице.

Диоген только покачал головой. На спящую ящерицу Алатрион совсем не походил. Наоборот, он поражал его быстротой движения тела и ясностью ума.

— Скажи мне, — замялся Диоген, — всё, что ты мне о себе рассказал, это странно. Но в целом можно представить. Только я не пойму, ну как бы пояснить…

— Продолжай, — усмехнулся Алатрион, — я понимаю, о чём ты хочешь сказать, то есть, слышу твои путанные мысли. И они меня нисколько не смущают. Но я не стану на тебя давить, а просто хочу, чтобы ты привык свободно высказываться и задавать вопросы!

— Зачем тебе была нужна та женщина? — решил свободно задать вопрос Луций, — ты любил её?

— Гермиону? Нет. Мы предавались плотским утехам, как обычные смертные. Но, по правде сказать, ни для меня, ни для неё в том не было потребности. Скорее то следовало считать тенью воспоминания о прежнем смертном бытие. Ностос альгос.

Алатрион неожиданно усмехнулся.

— Ты ведь знаток женщин, Луций. Я видел. Прекрасно знаешь, как заставить женщину пережить «малую смерть». Так вот существам моей природы для этого нужно иное. Один маленький укус. Совсем небольшой. Но на самом деле я не особенно нуждался и в этом. Нет, мне нужно было от неё другое.

Алатрион задумчиво посмотрел на бирюзовые волны, не слишком большие, вспененные стэйрой «Амфиномы». Перед ней, обгоняя судно, игриво выпрыгивали из воды дельфины.

Стэйра — форштевень.

Стрикс глубоко вдохнул. Луций подумал — а зачем ему это? Очередная попытка «проявить человечность»?

— Я люблю изящные вещи, а Гермиона была весьма недурна собой. Она скрашивала моё одиночество. Глядя день за днём на одного Ликимния, я бы, пожалуй, совсем свихнулся с тоски. Вот только как раз её слишком рано настигло безумие. Увы, красивая грудь и задница редко сочетаются с большим умом.

— Не знаешь ты женщин, — фыркнул Луций.

— Ну почему? Я признаю — достойные жёны, чья красота и ум блистают в равной степени, были всегда. Если бы я сделал ламией Аспазию, или великую Таис, вечность миновала бы для нас с куда большим обоюдным удовольствием. Не случайно ведь мудрости покровительствует вовсе не муж, а одна известная тебе жена.

Луций скрипнул зубами, но ничего не сказал.

— Но увы, мне досталась деревенская простушка с большими сиськами. Собственно, ради них она и была нужна.

Стрикс надолго замолчал.

Луцию вдруг показалось, что ветер стихает. Он посмотрел на парус. Гистион и правда заметно обмяк. Захлопал и маленький акатеон.

— Погода меняется, — мрачно проговорил Агафокл.

Горизонт впереди потемнел.

— Шторм надвигается? — спросил Диоген.

Навклер выглядел растерянным, будто происходило нечто небывалое.

Алатрион тоже нахмурился.

Ветер совсем стих. Это произошло столь внезапно, что встревоженно переглядывались уже все моряки. Оба паруса безжизненно повисли. Волны успокоились, по морю бежала едва заметная рябь, как бывает на рассвете. А небо на западе чернело на глазах.

Луций облизал палец, поднял над головой. Холодком потянуло как раз с запада.

— Меняется ветер, — он посмотрел на хозяина судно, — в этих местах так бывает? В смысле, так резко?

Тот молча покачал головой. Вскоре движение воздуха ощущал уже не только облизанный палец. Ветер усиливался. Паруса снова затрепетали. Но теперь наполнял их не Борей, а Зефир.

— О, боги… — прошептал Агафокл.

Западный небосвод стремительно наливался тьмой.

* * *

Тьма.

Россыпь звёзд над скрывающей бездну чудовищной пепельной воронкой. Та медленно вращается, скручивает пространство, хлещет его кнутами белого огня.

Синие сполохи.

Рокочущие раскаты грома.

Слепая бесстрастная стихия ныне движима непреклонной волей и содружеством двух сил, древних, как само время.

Могучая призрачная фигура, сотканная из клочьев свинцовых туч, парит над оком бури. Безмолвно и бесстрастно наблюдает, как иная, но столь же неодолимая стихия играет в кошки-мышки с утлой скорлупкой.

Звёзды мерцают. Одни тускнеют, другие вспыхивают ярко, порождая новое соединение, созвездие, в котором угадываются контуры человеческого лица.

«Отец…»

Голос явно женский, но низкий, глубокий. Его не услышать смертным, он звучит в иных сферах бытия, им недоступных.

«Что ты творишь…»

«Я внял твоему предостережению, Советчица. Бытие сей сущности надлежит прекратить».

«Ты лжёшь. Тобой движет чужая воля».

«Это не важно. Я счёл просьбу справедливой, а услугу ничтожной».

«Ты извратил её».

Рокот. Грозовые раскаты. В них слышен смех.

«Разве грех — поймать на слове создателя лжи? Я не обещал, что корабль достигнет цели в целости».

«Так это насмешка? Он не забудет о ней».

«Ты грозишь мне?»

«Предостерегаю. Даю советы».

«Зачем ты пришла? Что тебе до сей скорлупы?»

«Мне дорога одна жизнь из тех, что ты вознамерился забрать».

«Ныне она неразделима с бытием Пьющего Тьму. Ты не получишь желаемое. Уходи».

* * *

Чёрный Понт, обманчиво названный Гостеприимным, явил свою грозную сущность. Небо, не так давно безмятежно-лазурное, накрыло море сначала серым рваным покрывалом, а потом и вовсе обернулось крышкой ларнакса, вот только не серебряной и даже не бронзовой, а тяжёлой, свинцовой.

Ветер выл в снастях голодным волком, настигающим добычу, а та и не пыталась бежать, сопротивляться, бороться. Сейчас изящная «Амфинома», краса и гордость Агафокла была лишь беспомощной щепкой, брошенной на милость взбесившейся стихии. И все на судне понимали — милости не дождутся.