— Так я и поверил, — бесстрастно произнёс Диоген.

— Верь во что хочешь. Я действовал по принуждению. Не скрою, в этом деле имелся и личный мотив. Поначалу. Но я своей цели достиг безо всяких там мальчишек. Гоняться за ними у меня нет никакого желания. Я был вынужден, Луций. Надо мной довлеет чужая воля.

— Твоя… госпожа? — Диоген уже знал о её существовании, стрикс пару раз упомянул некую Рогатую Змею в дни их сидения на острове.

— Да. Её удавка на моей шее не так уж и сильна, но всё же существует. Однако после столкновения с Гераклом и Афиной, когда мы соприкоснулись разумами, я выяснил для себя кое-что очень интересное. Подтверждение того, о чём раньше уже догадывался.

Геракл и Афина… Палемон и Софроника. Это откровение там, на безводном и унылом куске скалы обрушилось на Диогена, как дубина какого-нибудь дюжего варвара. Вот с кем бок о бок он провёл столько времени! Боги, он испытывал влечение к Афине… И как она его в жабу не превратила?

— И что ты узнал?

— Я хочу вновь обрести свободу, Луций. Хочу жить в Александрии или Антиохии, не скрываясь, заниматься наукой, врачебной практикой. Я намерен передать тебе всё, что знаю. И принести пользу людям. Я ведь вовсе не считаю вас мясом, едой, как дура Гермиона и эти тупоголовые волки.

— Ишь ты, какой благодетель, — невозмутимо заметил Диоген, — наградил безумием целый город, но это не со зла. Всё ради людей.

— Не было другого выхода, — спокойно ответил стрикс, — хотя и стоит признать — после того разговора, в тонком мире, где мы все сбросили маски, последнего противостояния стоило избежать. Тут уж азарт захватил. Казалось, добыча уже почти в руках. Сейчас нет смысла продолжать.

— Так что ты намерен делать?

— Повторюсь, я хочу свободу. Но пока она недостижима. Змея видит меня. Они с Падшим всегда смогут меня принудить к служению, пока видят.

— И ты хотел бы стать невидимым?

Диоген сказал это наугад.

— Именно, Луций! Бьёшь точно в цель! Во время всего этого, скажем так, приключения, Госпожа не видела мальчишек! Она лишь знала об их существовании, да и то, подозреваю — только догадывалась. Но не видела! Они скрыты от неё!

— И ты хочешь узнать, как именно? — догадался Диоген.

— Луций. Всё и проще, и сложнее. Я знаю, кто это сделал. И мы направляемся к этому… существу. Где я намерен добиться такой же защиты для себя. После чего оставлю в покое их и сам обрету свободу. Ко всеобщему удовлетворению. Ну, кроме Керастэ и Падшего. Они расстроятся.

— И кто это? Куда мы направляемся?

— В Дакию, Луций. Да-да, для тебя можно сказать — снова. На святую гору варваров, Когайонон. Где ты, возможно, познакомишься с ещё одним так называемым «богом» в теле смертного.

— Колдовство… — пробормотал Луций.

— О, да. Тебе ведь было это интересно? Когда там, в Фессалоникее, тебе рассказали про некую сагу-книготорговку.

«И всё то он знает, ублюдок. Ни одну мысль не скрыть».

Диоген некоторое время молчал и все его мысли метания тут же отражались на лице стрикса. Ишь, сидит, лыбится…

Алатрион действительно улыбался. Снисходительно так.

— Почему ты так выразился?

— Как?

— Ты сказал — «так называемый».

— Видишь ли, Луций, все эти entitates in mundo subtili initio debiles sunt. С некоторыми оговорками. Большинство ничего не может в тварном мире. Но очень хочет это самое… мочь.

«Сущности тонкого мира изначально слабы».

— Бессильные боги? — Диоген скептически хмыкнул.

— Так и есть. Бегают через костяные врата и дымом торгуют. А смертные потом иной раз, уши развесив, целые царства рушат. Гекатомбы приносят. На том эти лживые твари и возвысились. Однако более всего они хотят тело из плоти. Прямо жаждут. Все силы свои готовы отдать, как сказал один мой старый знакомец — чтобы бухать и трахаться. Как люди. Вот таковы твои Геракл и Афина. И этот, на святой горе даков — тоже таков.

Через костяные врата являются лживые сны. Через роговые — истинные. «Продавать дым» означает — давать пустые обещания, обманывать, «пудрить мозги». Гекатомба — жертва ста быков.

Диоген вспыхнул, но ничего не возразил.

Он мрачно прошёл на нос «Афминомы», где торчали вперёдсмотрящий и навклер. Луция терзал стыд и чувство вины, будто это он вламывался в чужие разумы, открывая двери с ноги тяжёлыми калигами. Но при этом отчаянно тянуло к себе подобным, дабы узнать, что они чувствуют в сей момент. Сравнить со своими ощущениями. Однако, как спросить о таком, он не знал.

— Скажи, почтенный Агафокл, а как ты оказался возле Левки в сумерках? Разве не пристаёшь к берегу на ночь?

— А ты сам откуда будешь? — ответил вопросом на вопрос навклер.

— Я родился на Самосе, потом в Эфесе долго жил, — рассказал Диоген.

— Оно и видно, — только хмыкнул Агафокл. — Эгейское море, оно для слабаков!

Агафокл важно оглядел собеседника, признал в нём южанина, который незнаком с настоящими трудностями и принялся рассказывать о суровой жизни Понта.

— В Эгейском море, не плавание, а прогулка! Вода такая солёная, что сама держит, захочешь потонуть, и то не выйдет! А островов сколько! Один за одним, остановился, передохнул и иди себе дальше! А Понт, нет, он не для слабых! Вот хоть моих спроси, сколько раз мы до Тавриды ходили, три дня в море и земли не видать. А то и пять дней, если ветер неблагоприятный. По звёздам идёшь и только на богов надеешься!

Агафокл немного помолчал и добавил:

— Груз у нас сейчас не тяжёлый, воды взяли достаточно, а ветер был неблагоприятный, чтобы под берегом плестись. Ну и ночи ясные. Киносура, как на ладони.

— А на зиму Понт замерзает? — полюбопытствовал Диоген.

— Всякое бывает, и льды, и шторма, особенно на востоке Борей лютует. Да и здесь, возле устья Истра, как восходит Орион — и рыбакам в море не выйти, не то, что в соседний полис дойти. Что ни зима — так морозы, снег. Даже весной заморозки. Вот в этом году уже Плеяды взошли, а на Боспоре всё снег сыпал, прямо на цветущие яблони. Так что яблок нынче не будет. Но хуже всех бурь варвары, от них никакого спасенья нет.

— Это верно, — согласился Диоген. — а кто у них сейчас в силе?

— Роксоланы всем заправляют, жадные они, сколько вождям не заплатишь, всё им мало! Хоть бы им головы кто открутил.

— Окрутить-то можно, — согласился Диоген и блеснул военными познаниями, — я слышал, даже в Тавриде сейчас стоит легион.

— Да не, — ответил навклер, — был, да сплыл. Давно уж вывели. Сколько-то войска в Херсонесе есть. Цезарь туда послал две когорты в ответ на то, что царь Савромат снабжал зерном Децебала.

— Боспорцы снабжали Децебала? — удивился Диоген, — откуда знаешь?

— Так я-то зерно и возил, — усмехнулся Агафокл.

— Вот как? А что, Боспор сейчас не друг Риму?

— Да пёс его знает, по правде сказать. Аспурги теперь не то, чтобы в силе. С таврами у них дела идут не очень, в горах война не стихает.

Агафокл чуть понизил голос:

— Говорят, таврами правит могущественная ведьма, вот потому Савромат и не может с ней сладить. Колдовством она его рати гоняет. Оттого он и пытается на двух стульях усидеть. Его и цезарь обхаживал, и Децебал. А он ни тому, ни другому ни «да», ни «нет» не говорил. Всё кота тянул за яйца, дурень.

— Почему же дурень?

— Так всякий умный понимает — никто против Рима не сдюжит. Вот уж насколько царь древний, Митридат Евпатор был могуч, так и то не осилил.

— Стало быть ты, почтенный, уверен, что тут скоро везде власть Рима будет?

— К гадалке не ходить.

— Так что же ты зерно возил для Децебала? А ну как спросят?

— Ну ты же никому не расскажешь? — усмехнулся Агафокл.

— А вдруг меня… заставят? — осторожно спросил Луций.

— Кто? — удивился Агафокл, — римское начальство тут в каждом полисе есть, но, скажу тебе, уважаемый, со всеми можно успешно вести дела. Кругом люди. И потребности у них людские. А цезарь далеко.

Диоген покосился на Алатриона. Тот на них не смотрел.