— Не знаю, чем они там занимались, но моя дура меня теперь в постель не пускает.

— Моя тоже, — подтвердил Флор, захрустев луком, — хотя я и без того уже лет восемь как на неё не залезаю.

— Старость — не радость… — грустно усмехнулся Филадельф и сунул в рот колбасный кружок.

— Дурак. Это она старуха, а я и молодым не уступлю. Девки мои кухонные соврать не дадут, — ответил Вибий Флор.

Ему было пятьдесят пять, ровесник Калвентия. Вот только выглядел куда старше, не чета подтянутому иринарху. Тот покосился на дуумвира и хмыкнул.

— И чего расстроился тогда?

— К постельке привык. В других комнатах не спится.

— Так ты жену гони в другие комнаты.

— О чём вы страдаете? — раздражённо бросил Калвентий, — вы бы лучше думали, чтобы к следующей весне всё забылось.

— За должность трясёшься? — мрачно спросил Филадельф, — расслабься уже, иринархом тебя точно больше не выберут. Такую резню и за двадцать лет не забудут.

Он грустно подумал, что и его путь чести запросто может накрыться здоровенным таким медным тазом. Неужели выше эдилата ему уже не взобраться?

— Как будто я в этом виновен? — резко ответил иринарх.

— А кто? Ты страж порядка, а допустил такую бойню.

Калвентий поджал губы. Действительно, происшествие из ряда вон выходящее. Сагу давно следовало прикончить, да сопли всё жевали. Дожевались. И кто виноват, если по справедливости рассудить? На колдунью давно уже все, кому не лень, кидали косые взгляды, местная «золотая молодёжь» во главе с Антиноем норовила поддеть, а то и вовсе поизмываться, городские власти не пытались её защитить, ибо сами опасались. А она знай обиды копила. Какое варево там под крышкой у неё бурлило? Кто же теперь скажет… Да только в один не очень прекрасный день, аккурат на Вулканалии (какое совпадение!) — крышку сорвало. Рвануло не хуже Везувия. Разве что город не пеплом засыпало, а кровью вдосталь забрызгало. Такой бойни квириты, пожалуй, со времён проскрипций Суллы не видели. А для маленького благополучного городка бедствие это будет похлеще Корнелиевого кровавого потопа.

Н-да… Трагедия. И сами в ней виноваты. Только не признается никто в том.

Проклятая завистливая, обидчивая и мстительная сага Софроника колдовством свела с ума помощника доктора местного ланисты, а он парень крепкий, да и вообще, как подозревал Калвентий — из бывших разбойников, а то и гладиаторов. Он устроил на улицах жуткую резню. На руках у иринарха сейчас было три десятка трупов только от железа, и вдвое больше раненых разной степени тяжести. Это ещё не считая тех, кто пытался от душегуба убежать, и был насмерть задавлен в толчее возле театра.

По всему городу стоял вой. Иные крикуны громко требовали следствия и справедливого возмездия. А кого карать? Спятившего громилу с помощью Геркулеса как-то всё же завалили, а дом проклятой саги люди иринарха спалили дотла вместе с самой ведьмой. Некого, выходит, предавать справедливому суду. Но разве можно в этом деле перекричать Муция Сцеволу?

Аддикции, добровольного сложения полномочий Сцевола не дождётся. Интерцессии — вето магистрата на решения равного по власти коллеги — тоже. Потому как все присутствующие сидят в одной лодке.

Вот только, на беду, свидетелем ужасной резни стал приехавший на Вулканалии проконсул Македонии Аррунций Клавдиан. Его, конечно, ликторы и прочая свита первым вытащили из театра, после чего он сразу же покинул город. Но разве сойдёт с рук магистратам столь «блистательная» организация праздника?

Все присутствующие практически не сомневались, что-либо сам проконсул, либо император их полномочия досрочно прекратит. И вопрос лишь в том — сразу всех нагнут, или только некоторых? А если Клавдиана всё же удастся успокоить (Флор даже вообразить пока не мог, какую сумму придётся за это выложить), то Сцевола не преминет подлить масла в огонь. К гадалке не ходить — явится к проконсулу депутация рассерженных граждан и никакими деньгами дело замять не выйдет.

Душевного спокойствия это, разумеется, никому не добавляло.

Кара, безусловно, воспоследует, но и без того здесь ещё ничего не окончилось. Тело громилы кто-то украл. Никто не мог сказать, куда потом делся труп. Вот тут лежал. А потом исчез.

Это не давало иринарху покоя. Ещё кто-то в городе есть из слуг или сообщников проклятой саги? А ну, как это не конец и бояться следует чего-то посерьёзнее кары со стороны высокого начальства?

Иринарх задумчиво покатал вино по стенкам чаши. Дальнейший разговор дуумвира и эдила он слушал рассеянно и вынырнул из своих мыслей, когда Флор, вытерев хлебом жирные пальцы, щёлкнул ими, подзывая раба.

— Принеси-ка свиток из таблиния. Он на столе лежит.

Раб поспешил исполнять.

— Что за свиток? — поинтересовался Калвентий.

— Завещание бедняги Помпония. Мне вот только его сейчас не хватало, — сказал дуумвир.

— А что там? — спросил Филадельф, — какие-то проблемы? Недолжное?

Testamentum inofficiosum — «недолжное завещание», «нарушающее семейный долг», некорректно составленное.

Эдилу Гостилию тоже категорически претило сейчас заниматься делами. Хотелось пить и заранее оплакивать свою печальную участь. Разбирательства с завещаниями — не его дело, но от того не легче. Ему сейчас надо спасать должность опустошением мошны — погребение погибших за свой счёт устроить.

При упоминании ланисты, насмерть задавленного в театре, Калвентий подумал, что толстяк, прежде не раз хватавшийся за сердце при сильных переживаниях, как видно, не дожил бы до сего дня в любом случае. Мертвы все его лучшие гладиаторы, сплошное разорение. А помощник доктора оказался безумным убийцей. Да тут самый здоровый человек ушёл бы с горя в месячный запой. Однако, смерть вышла крайне скверная.

Вернулся раб и протянул свиток господину.

— Сам глянь, — Флор передал его эдилу.

Тот развернул папирус, вчитался. Через некоторое время сказал:

— Да вроде всё законно.

— Дай-ка, — Калвентий забрал у Филадельфа документ.

Он читал его несколько дольше. Дуумвир задумчиво смотрел сквозь собеседников, отпивая вино. Ждал.

— А, — сказал иринарх, — да. Недолжное.

— Почему? — удивился эдил.

— Вот, смотри. Дочери Помпоний отписал четверть. И вроде всё по закону, оспорить нельзя. Да только ты на список гляди.

Филадельф ещё раз пробежал глазами по перечню недвижимого и движимого имущества, включая двуногое и говорящее, но подвоха не заметил. В чём признался.

— Ферокс, — подсказал иринарх, — он в доле Помпонии. Завещание составлено, полагаю, лет пять назад. Или шесть. Когда там Ферокс деревянный меч получил? Короче, он здесь числится рабом. А теперь свободный. Толстяк с тех пор не удосужился переписать завещание.

— А зачем он включил своего самого ценного раба в долю дочери, с которой разосрался?

— Да кто же его знает. Жена тоже поедом ела, может он так всем поперёк решил устроить, — сказал Калвентий.

— И если цену Ферокса изъять, — добавил дуумвир, — то Помпония получает уже не четверть.

— Да. Она «обойдённая». Но это если не пересчитать доли.

— Ну так пересчитают.

— Судиться будут. Сейчас завещание будет оспорено, и дочка с матушкой вцепятся друг другу в волосы, — резюмировал Калвентий.

— Уже начали, — буркнул дуумвир, — от их визга у меня голова и раскалывается. Будто иных печалей нет…

Все присутствующие, конечно, знали давнюю прижизненную боль покойного бедняги Гая Помпония. Несколько лет назад его зять и шурин смертельно поссорились. Жена горячо приняла сторону брата, а дочь мужа. Последнее обстоятельство немало всех удивило, ведь девицу замуж выдали, разумеется, не по любви. Вопреки этому, а может, как раз наоборот, благодаря, дочь ополчилась на родителей. Дамы начали в четыре руки пилить Помпонию мозг ржавой пилой. Победила жена и ланиста объявил наследником её брата. Дочери по закону оставил минимальную долю — четверть. А оно вон как получилось.