Поговорка, описывающая «доблестную» смерть гладиатора.

Александр скрипнул зубами. Вот ведь, угораздило…

— А знаешь, — сказал Сульпиций, — говорят, варваров гонит живой бог.

— Это как это, живой?

— А вот так. Ходит среди людей. Наделяет безудержной храбростью. И ничто его не берёт. Ни меч, ни копьё. Ни мор. Вот, как тебя.

Вдох.

Выход.

Вдох.

Сохранить невозмутимость было очень сложно.

— Ну, знаешь… Чума свирепствует пятнадцать лет уже. А как-то не вымерли все под корень.

Пандемия, известная, как «Антонинова чума», скорее всего была вызвана оспой. Согласно описанию, составленному Клавдием Галеном.

— Друг мой, тебе ли не знать, как выглядят те, кому повезло выжить. И на себя посмотри.

— Всё в руках богов, Публий, а чем я им так поглянулся, мне неведомо. Ну а насчёт того, что бы они среди людей ходили — враки. Как про псоглавцев. Любят люди о неведомом присочинить.

— Не веришь, значит, в псоглавцев?

— Не верю.

— Ну вот. А я тебе хотел рассказал, что этот бог варваров — ещё и оборотень.

Александр усмехнулся.

— И что, надёжный источник у сих сплетен?

— В прошлом году одному нашему пленному удалось сбежать. Даже не так. Его отпустили. А перед этим дали посмотреть, как шестерых его товарищей принесли в жертву. И не человек им сердца вырывал.

— Оборотень?

— Он самый. Человек-волк.

— Отпустили… Зачем?

— Ну ясно же, чтобы рассказал. Чтобы мы тут усрались все от страха.

— А может, просто мухоморами накормили? Я слышал, они и сами их жрут, отчего такие храбрые и буйные.

— Не веришь?

— Нет. Но с тем, кто это рассказал, я бы не отказался побеседовать.

— Уже не сможешь. С ним давно Орк беседует. Сбежал, бедолага, из огня, да в полымя.

— Чума?

Публий не ответил, лишь прикрыл ненадолго глаза, будто кивнул в знак согласия.

На следующий день Сульпицию стало хуже. Вернулась лихорадка, да ещё сильнее прежнего. Он не мог глотать, метался, когда к лицу подносили масляную лампу. Вскоре впал в забытьё, бредил.

К вечеру десятого дня болезни душа Публия Сульпиция покинула измученную оболочку. Один из центурионов мрачно заявил Александру, чтобы тот принимал командование в валетудинарии. Высокое начальство принять ординарного медика не соблаговолило. Теперь всякий выходец из северо-западного угла лагеря представлялся обречённым. Ходячим мертвецом, который уже гниёт, но этого ещё не знает.

Хотя некоторые знали, но не оставляли своей службы. На кострах сгорели тела девяти из десяти служителей Асклепия.

Александру болезнь не угрожала и это доставляло мучительную боль и стыд. Сейчас он часто вспоминал ту единственную откровенность Фидан, когда она, незадолго до расставания, рассказала о похожих метаниях Дардиолая.

«Защитник людей». Этим именем он назвался, конечно же не случайно. В отрочестве, после всего пережитого, буквально горел жаждой деятельности. Помогать, защищать, спасать, лечить.

За долгие годы он лишь считанные месяцы прожил на Самосе. Дорога ему выпала длинная и извилистая. Сам избрал такую.

Немало времени он провёл под Орлами. Всегда — ординарным медиком. Судьба мотала его от Британии до Индии. Он лечил. Спасал жизни.

А ещё искал и находил хищных выползней из мира теней. Уничтожал их, верно следуя однажды избранному пути.

Александр стал Мусорщиком. Сам — будто тень.

Он любил и был любим, но мгновения счастья всегда были мимолётны, ибо рано довелось ему осознать, что потерь на бесконечной этой дороге суждено ему пережить без счёта.

И не раз, не два безжалостная судьба испытывала крепость его, вновь и вновь пробуждая мысль, что страшнее человека нет в Ойкумене твари…

И всё же он не сходил с этого пути.

Когда-то их была всего горстка. Сейчас более ста. Они рассеяны по земле. Немногие знают его в лицо, хотя большинство слышало о «брате Александре».

Люди приходили в братство разными путями, но почти всегда двигала ими пережитая трагедия и жажда отмщения. Одни оказывались случайными попутчиками на краткое время. Кто-то оставался надолго. Кто-то — навсегда.

Пророчество Ключницы сбылось — поток тёмной силы захлёстывал землю, казался неудержимым. Языки людские обогащались именами существ, доселе невиданных.

Но сейчас, в Виндобоне, Александру предстояла другая борьба. Как и всегда — за жизни людей. Столь же отчаянная в своей безнадёжности, но при этом обыденная, ежедневная, рутинная. И оттого куда более страшная.

Публий Сульпиций умер в середине февраля, и его преемник с головой окунулся в работу. Без сна и отдыха, не покладая рук. Словно гладиатор-крупелларий, неуязвимый для чужих мечей, он стремился стать щитом для каждого. Немногочисленные помощники смотрели на него, как на бога.

Но он не был богом и день за днём, снова и снова ему приходилось отпускать уходящие души.

Через два дня после мартовских ид умер цезарь Марк Аврелий, и Корнелий Александр оказался единственным медиком у постели умирающего.

В войне наступило затишье, а вскоре пошёл на убыль и мор, словно со смертью цезаря развеялось некое проклятие, породившее Антонинову чуму.

Короткой июньской ночью, когда Александр, измученный бессонницей, заносил пережитое в дневник, в дверь постучали. Он открыл. Юный помощник, всегда со священным трепетом взиравший на главу валетудинария, сообщил, что встречи с ним ищет какой-то человек.

— Пусть войдёт.

На пороге возник рослый муж, германец из гермундуров, Тиудимер. Уже много лет он был самым близким, самым верным и преданным делу другом. Могучий воин, и следопыт из лучших, он десятки раз уходил за лимес, служа глазами и ушами Александра от Данубия до самого Янтарного берега.

Он произнёс всего три слова:

— Всё подтвердилось, брат.

Александр несколько мгновений, не мигая, смотрел на него. Потом перевёл взгляд на свои записи. На папирусе темнел чернильный набросок широкоплечей и сутулой нечеловеческой фигуры.

Александр потёр глаза, упёр локти в стол, прижав пальцы к вискам и некоторое время молчал. А потом, по-прежнему не глядя на Тиудимера, сказал:

— Я должен ехать.

— Позволь мне, — сказал Тиудимер, — ты нужнее здесь.

— Нет. Не тот случай. Встретиться с ним могу только я.

В сентябре новый цезарь Коммод заключил с квадами и маркоманнами мир. Вторая Маркоманская война закончилась. Риму так и не суждено было откусить две новых провинции, как намеревался Марк Аврелий.

Этот месяц выдался на диво тёплым и сухим. Лес стоял в своём самом богатом уборе, и сквозь редкую крону лип и дубов струился мягкий вечерний свет. В золотисто-медовых лучах кружился одинокий лист — первый вестник грядущего танца осени.

Александр спешился. Конь заметно нервничал. Путник положил ладонь ему на лоб, и прошептал несколько слов на языке, коего в этих местах на два месяца пути никто бы не понял.

Он не стал привязывать коня, в этом не было нужды, тот теперь стоял смирно. А если кто-то явится нехороший, что ж, пешим Александр остаться не боялся, а у верного друга пусть будет шанс спастись бегством.

Путник двинулся вглубь чащи налегке. Стремительно сгущались сумерки. В небе уже горела полная луна.

Скоро стало совсем темно, но Александр шёл, не останавливаясь, будто вокруг не бескрайний лес гельвеконов громоздился, а ухоженный садик с розами Миррины там, на Самосе.

Давно уже нет в живых Миррины, а её прекрасная нагая статуя ещё долго будет стоять там, пробуждая память, возвращая из небытия милые лица.

К телу тянулись колючие ветки, будто когтистые лапы неведомых ночных тварей. Александр не обращал на них внимания, не замедлял шага.

Впереди, меж деревьями прорывались рыжие отсветы пламени. Он шёл прямо на них и вскоре оказался на небольшой полянке. На ней полукольцом стояли чёрные от времени, потрескавшиеся деревянные идолы.