Ох, Дарса, сколько ж миновало дней…

Но наша жизнь не прожита напрасно.

Мы с милой часто, глядя на закат,

Молчим, друзей ушедших вспоминая.

Но — дети живы! Только вот, лет пять

Не видим их, лишь вести получая.

…с тобой не виделись двенадцать долгих лет.

Увы, главою воинского братства

Я больше быть не в силах. Дай совет,

Уж если хочешь сам в тени остаться,

Скажи мне имя — кто возглавит нас?

Нас больше ста. Вождя избрать пристало.

Пусть тьма грядёт когда-то, не сейчас,

Нам путь и опыт предстоит немалый…

Племянник старший твой — теперь эдил.

И, знаешь, отчим им весьма доволен.

У младшего я был весной и с ним ходил

К могиле, где Тит Лонгин упокоен.

Тот камень, под которым он лежит,

Подписан Клавдией Кандидой… Медой.

А дух её — над Дакией кружит —

Там прах развеять было ей обетом.

В их сыновьях не проявилась кровь,

Что создал Дионис. Но путь открыт им.

Путь чести. Если тьма вернётся вновь,

Что знали мы — быть не должно забыто…

Теперь носивший пурпур сам предстал

Пред Господа судом, в него не веря.

Немало возвратились из опал,

Для Квинта Марция открылись двери…

Понять загадку цезаря не смог.

То промысел Творца? Ответь мне, Дарса.

Сгубил достойнейших, а был ли в этом прок?

Но много сотворил для государства…

Иль верно подозрение твоё,

Что руку Падшего наш цезарь принял?

… и впрямь великая игра грядёт…

А мне уйти подходит время ныне…

Я не ропщу. Я прожил эту жизнь

Среди друзей, с любимою женою.

В борьбе за благо годы пронеслись.

Я Господу молюсь за всё земное…

Пора заканчивать — о главном не сказал.

Рассеян стал, болтлив по-стариковски.

От счастья увлажняются глаза —

Лишь ты поймёшь, и я с тобой по-свойски:

С брегов холодных прибыл Дариат.

Его ты помнишь. Близнецы с ним тоже!

Так выросли! Пошли в отца и мать.

Прекрасны! Друг на друга так похожи!

Их мать жива. Вдали от глаз людских,

Затворницей живёт, в далёкой чаще.

Молил уговорить вернуться их —

Но это, верно, замысел пропащий.

Такой могучей… ведьме… средь людей,

Я признаю, и правда жить опасно.

Она давно не прячет там детей,

Но… от себя наш мир беречь согласна.

А близнецы — в борьбе с грядущей тьмой,

Конечно, нам великая подмога…

Поведал всё… Молюсь я, друг ты мой,

Что не смогли мы — дети наши смогут.

О том молюсь, чтоб встретились мы вновь…

Да помянули все свои потери…

С тобой пребудут счастье и любовь.

Увидимся — даст Бог.

Я в это

Верю.

Стихи Юлии Токтаевой.

Консульство Гая Бруттия Презента (во второй раз) и Секста Квинтилия Кондиана, зима, Виндобона

180 год н.э. Виндобона — Вена.

Костры горели днём и ночью, унося души в Аид. Психопомп наверняка совсем сбился с ног. Хватает ли ему времени? Клавдий пишет, что в Риме ежедневно умирает две тысячи человек.

Хватает. Там, где каждый одинок, нет времени. Путь длится и мгновения, и вечность. Александр, ординарный медик Десятого легиона Близнецов, Благочестивого и Верного, знал это совершенно точно.

Иногда ему казалось, что для него тоже не существует времени. Вот в этом он уже не вполне был уверен, хотя зеркала-то ведь не врут. Когда он приехал сюда, Публий Сульпиций, глава всей медицинской службы легиона, вытаращился так, будто увидел призрака. В какой-то мере так и было. Они встречались в Пергаме двадцать лет назад.

— Твой отец не упоминал, что у него есть сын… — проговорил он еле слышно, — да и седая прядь такая же… Это и правда ты, Александр?

Досадно… Давно надо было волосы покрасить, слишком бросается в глаза примета, и таскает он её чуть не половину жизни. Дурень беспечный…

— Правда, Публий. Луций Корнелий Александр, сын Луция с Самоса, собственной персоной.

— Хорошо сохранился. Ни одной морщины нет. Поразительно. Ты изобрёл элексир молодости? Я помню, ты всё время возился с фармаками.

— Увы, нет. Но боги, видать, благосклонны.

— Ты ошибаешься, друг мой. Они тебя прокляли. Виндобона, дорогой мой, это я тебе скажу…

Он замолчал, подбирая сравнение.

— Жопа Ойкумены?

— Хуже…

— Если ты про чуму, то сейчас не спрятаться нигде. Уж поверь мне. Одиннадцать лет назад мы вместе с Галеном приехали в Аквилею. Тогда все дороги были забиты беженцами. Повсюду трупы. Сотни, тысячи. Едешь себе, а псы жрут тело какого-нибудь ребёнка и даже не пытаются убежать. Я никак не ожидал, что Клавдия от этого зрелища вывернет. Думал, уж он-то, великий Гален, не содрогнётся, всякое повидал, чего человеку видеть не следует.

— Содрогнулся, значит?

Александр пожал плечами, мрачно разглядывая покрытое пустулами лицо коллеги. Медик лежал, и, хотя был слаб, мог говорить. Лихорадка ослабла. Но причин для радости не было, это в нынешние времена хорошо известно даже простым обывателям, не говоря уж про врачей. Александр приехал в восьмой день болезни Сульпиция.

— А тебя, значит, не проняло?

— Наверное, я видел немного больше всякого дерьма. Но впечатлило другое. Как один мародёр обшаривал трупы, а у самого вся рожа в пустулах.

— Видать, полегчало, — натянуто улыбнулся Сульпиций, — как и мне… Вкус к жизни вернулся. Но может, ему и повезло.

Александр не ответил.

— К чему ты мне это рассказал? — спросил Сульпиций.

— К тому, что тогда были беженцы, а сейчас нет. Некуда бежать.

— Да. Разве что в море, на какой-нибудь необитаемый остров. Если бы боги были к тебе благосклонны, то вразумили бы там укрыться.

— Думаешь, ты один такой умный? — усмехнулся Александр.

— Ну а вдруг?

— Я-то точно дурак. Который раз лезу в пекло. Мало чумы, так ещё и война.

— Да какая тут война… Кому воевать-то? От легиона осталась треть состава. И это вовсе не варвары нам так навтыкали. Хотя, по правде, и они тоже.

— А на юге считают, что дела идут неплохо. Тех, кто снова прорвался до Аквилеи, Таруттений вырезал до единого. Максимиан со Вторым Вспомогательным в Лаугарисио. Говорят, цезарь хочет основать две новых провинции — Сарматию и Маркоманнию.

Лаугарисио — современный город Тренчин в Словакии.

Сульпиций хрипло засмеялся, потом закашлялся.

— Две… провинции… А что не весь Янтарный путь римским сделать? Раз уж у нас так хороши дела.

— За что купил, за то и продаю. Цезаря, знаешь ли, о планах не расспрашивал. Как-то не вхож.

— Это… пока… Он ведь здесь.

— Я слышал. Ну и что?

— А то, мой друг, что мы все тут передохнем. Кто знает, может будешь пользовать самого цезаря.

— У него, полагаю, имеются врачи получше.

— Не скромничай. Есть там один ученик Галена. Но и ты же у него учился. Чем хуже.

— Может и ничем.

Вот кто у кого учился — вопрос, конечно, интересный, но эту тему Александр не стал развивать. Совершенно ни к чему.

«Мы тут все передохнем».

А вот он, Корнелий Александр — вряд ли. Именно эта мысль читалась во взгляде Сульпиция. Новый медик ведь тоже не из благостных мест приехал. Публий знал, что Александр долго служил в Пятом Македонском. До этого в Британии. Как там, на самом краю Ойкумены, неведомо, но все провинции по берегам Данубия охвачены жестоким мором. И верно, нет нигде надёжного убежища, а медики на этой войне всегда в первых рядах. Как говорится: «Принимают меч всем телом». Но ему, этому Луцию, сыну Луция, ничего не делается.