Бергей пошевелился, тяжело перевернулся на живот и попытался встать на четвереньки.

— Заберите Бергея! — крикнул Збел, — и уходите!

Алатрион напал снова. Збел каким-то чудом уклонился и достал клинком его плечо. Стрикс вновь разорвал дистанцию.

— Сейчас тут всё рухнет!

— Я не уйду без тебя! — крикнула Фидан.

— Беги, Солнце! Спаси детей!

Ей будто пощёчину влепили.

— Детей?

— Уходи!

Он отвлёкся и стрикс прорвался к нему, выбил меч и впился зубами в шею.

Фидан закричала. Хотела бросится к нему, но Диоген схватил её за рубаху и потащил прочь.

Дарса метнулся к брату. В глазах его снова горел огонь и он, десятилетний парнишка, закинув себе на плечи лапу здоровенного оборотня, сумел выпрямиться.

Бергея трясло, когти укорачивались, втягивались волоски шкуры.

— Бежим!

Фидан орала, как безумная. Атарион выпустил Дардиолая и тот осел на пол. Упало ещё несколько колонн. С потолка сорвался огромный камень и превратил дубовый массивный стол в груду щепок.

Алатрион повернулся к беглецам и двинулся к ним, заметно хромая.

Фидан вцепилась за выступ камня и не давала Луцию утащить себя. Мысли её скакали галопом, она не знала, что предпринять.

Бергей, всё больше походивший на человека, избитого, окровавленного юношу, выпрямился. Мелкие раны исчезали на глазах, но тяжёлые, едва не отнявшие его жизнь, всё же забрали последние силы. Зато Дарса сейчас был настоящим юным Гераклом.

Алатрион хромал, но не останавливался, а мегарон за его спиной рушился всё быстрее.

Дардиолай пошевелился и тяжело приподнялся, зажимая рукой шею. Меж пальцами сочилась кровь. Опираясь на одну руку, он на коленях пополз за Алатрионом.

— Надо уходить!

Диоген оторвал Фидан от камня, за который она цеплялась и, обхватив правой рукой за пояс, помогая себе культёй, тащил прочь. Бергей и Дарса опередили их и уже выбрались.

Стрикс почуял движение за спиной, обернулся и некоторое время раздумывал. Дардиолай продолжал ползти.

Стрикс снова посмотрел на Фидан, как видно решил, что полумёртвый Дардиолай уже не представляет угрозы. Он был страшен, с клыков капала кровь.

Кровь её мужа, её Солнца.

Збел поднял голову. Их с Фидан взгляды встретились. Он слабо улыбнулся. В глазах его уже темнело, но он, собрав последние силы, как ядро из палинтона бросился на Алатриона сзади, сжал его шею в захвате. Стрикс закричал. Оба упали навзничь.

Это мгновение было последним, когда Фидан видела мужа. Свод пещеры обрушился.

…Она не помнила, как они с Диогеном бежали, не помнила, как камни падали за спиной, замуровывая её Солнце вместе со стриксом. Навсегда…

* * *

Миррина и Афанасий совсем сбились с ног, пытаясь помочь раненным. Девушка снова столкнулась с этим страшным выбором, решением — этому можно помочь, а этого следует оставить в покое, ибо уже не спасти.

Она рвала на полосы рубахи, те, что почище, не пропитаны кровью и не перемазаны грязью.

Страшные рваные раны от когтей. А также колотые и резанные. Сломанные кости. Немало бедняг сорвались со скалы, пытаясь добраться до слуг Залдаса.

Люди приходили в себя, оглядывались в недоумении и ужасе. Видели тела своих соседей и родных.

Вой и плач выворачивали душу Миррины наизнанку. Афанасий прикусил до крови губу. Он перевязал одну не слишком тяжело раненную женщину, а та, найдя чуть позже тело своего мужа, не произнеся ни слова, вонзила нож себе в шею, легла рядом с убитым и обняла его, заснув навеки.

Афанасий шептал молитву. Одну и ту же.

— Отче наш, сущий на небесах…

Без остановки, снова и снова.

Миррина перевязывала. Прилаживала обломки копий к рукам, дабы обездвижить сломанные кости. Такая помощь потребовалась женщине, той самой, с дочерью которой что-то плохое намеревался сделать Деян.

Женщина стучала зубами и держала за руку мужчину, что лежал рядом с ней. Миррина только что перевязала и его. Он едва не лишился лица. Кто-то из оборотней снёс ему кожу с головы. Один глаз залит кровью. Миррина опасалась, что видеть он не будет.

— Как тебя зовут? — спросила она женщину.

Девушка говорила с каждым, кому помогала. Непрерывно. Спрашивала имя, молодым сулила, что «до свадьбы заживёт», находила слова утешения и для старших. Уже язык еле ворочался, но она не сдавалась. Нужно говорить. Обязательно. Так ей подсказала Софроника. Сама она всегда находилась рядом, но помочь могла лишь советом. Говорила она по-гречески, но её, на удивление, понимали.

— Тармисара, — прошептала женщина, морщась от боли.

— Это муж твой?

Та кивнула.

— Вот и хорошо. Живой он! Теперь всё будет хорошо, вот увидишь.

Рядом сидела девочка шести лет. Она сначала потерялась в этом хаосе и ревела, но Софроника её нашла и привела. Теперь семья воссоединилась, все живы. А раны заживут. От этого Миррине было немного легче. На самом-то деле сердце её билось очень неровно, часто. Не могло успокоиться. Миррина не знала, что с Луцием.

Приходили в себя и римляне. Выжило их довольно много. И даже начальник, как оказалось, уцелел. Он-то и сотворил такое, от чего душа Миррины провалилась в пятки.

Марциала перевязал Афанасий. До этого пекарь помог Ретемеру, который был жив, хотя и немало пострадал.

Гай Целий, придя в себя, некоторое время сидел на камне, оглядывая страшное побоище. Потом смог встать и, пошатываясь, принялся обходить уцелевших паннонцев. Раненным легко и вовсе невредимым велел строиться.

Среди них оказался и Гней Прастина. Он был оглушён, щека изуродована, рот разорван, но нумерарий всё же приковылял к общему сбору.

Осмысление произошедшего шло трудно. Память Гая Целия не сохранила никаких оборотней. Он видел, что на его отряд напали незамиренные даки, укрывавшиеся на священной горе, которую он так долго искал.

Потому, оглядев своих воинов, Марциал приказал:

— Коматов нужно окружить и гнать в нижнее селение. Там забьём пока в землянки и дальше будем думать, что с ними делать.

— Может, просто прирезать всех? — мрачно спросил уцелевший декурион паннонцев.

— Нет, — отрезал Марциал, — я тут кое-чего не понимаю, потому следует сначала допросить.

Этот разговор услышал Афанасий и в ужасе повернулся к Софронике.

— Сделай что-нибудь!

Та мрачно помотала головой.

— Я не могу!

— Но как же⁈ Неужели ты допустишь…

— Я не могу, Афанасий! Я освободила их от чужой воли, не требуй от меня свершить такое же зло! Я поклялась ЕМУ, что дарованное мне будет приложено лишь во благо!

Пекарь в отчаянии огляделся. Марциал уже указывал ауксиллариям, кого хватать.

На Афанасия было страшно смотреть. Из глаз его потекли слёзы. А в руке блеснул нож.

— Господи, прости меня…

Пекарь шагнул к Гаю Целию Марциалу, стоявшему к нему спиной, и всадил нож ему в шею.

Марциал охнул, недоумённо обернулся и осел на землю.

Пальцы пекаря разжались, нож звякнул о камни.

Афанасий попятился на два шага. Остановился и закрыл глаза, подняв лицо к небу, словно ждал, что в этот самый миг обрушится на него божья кара.

К нему шагнул Балабол, занося меч, но вдруг будто на стену налетел. Захрипел, выронил гладий, схватился за горло. Ауксилларии в ужасе смотрели на товарища, которого неведомая сила приподняла в воздух и развернула лицом к угрюмой черноволосой девушке, стоявшей шагах в десяти позади. Правую руку она прижимала к груди, а левую вытянула вперёд так, будто это она держала Балабола за горло.

А ведь так и было.

Девушка сжала пальцы. Гней Прастина захрипел и обмяк. Его безжизненное тело распласталось на камнях.

Фидан мрачно обвела взглядом паннонцев и произнесла:

— А я никому клятв не давала. Вы никогда не были здесь. Ступайте прочь.

Ауксилларии послушно потянулись вниз по склону.