Дардиолай медленно кивнул.

— Знай, стрикс очень силён, — сказал Палемон, — будь он человеком, то не сравнился бы даже с Луцием, ибо наш храбрый легионер воинского опыта имеет куда больше, чем Публий Нигидий Фигул, меньше года походивший под Орлами, когда был ещё юнцом. Но он не человек. И как бы ты ни был хорош, он намного быстрее и сильнее тебя. То, что он не искушён в высоком искусстве нанесения ударов, не получая их, не слишком тебе поможет. Я знаю, о чём говорю. Там, в Филиппах, меня спасло только то, что он не поверил в себя, обманулся, узнав моё имя. Переоценил меня. Больше он такой ошибки не совершит. Вам следует действовать сообща.

И Палемон, и Дардиолай посмотрели на Бергея.

Молодой волк сидел, потупив взгляд и, казалось, отрешился от разговора, пропускал его мимо ушей, полностью уйдя в собственные мысли. Но всё же он поднял голову.

Они нашли его там, где и предсказывала Софроника.

— Рад видеть тебя живым, парень, — искренне сказал Дардиолай при встрече, — и, похоже, ты оказался прав тогда, что не послушал меня. Ушёл бы на север, как я советовал — лежал бы, как и все, на том поле.

Бергей не нашёл, что ответить. Ему было неуютно среди этих людей, встретивших его весьма благожелательно, и он подозревал, что эта неуместность приязни других, направленной на него, будет теперь ему мерещиться всегда.

Миррина подошла к юноше, коснулась ладонью его щеки и произнесла негромко:

— Спасибо.

Он еле сдержался, чтобы не отшатнуться, как дикий зверь, не верящий в ласку. Поймал на себе пристальный взгляд Софроники и отвернулся.

Почти всю дорогу он молчал. Его не тормошили.

«Вы должны поторопиться, если не хотите опоздать».

И они гнали коней. Они отстали совсем ненамного.

* * *

— Убейте их!

Мужчины и женщины со стёртыми мыслями и потухшими глазами бросились вперёд. А навстречу им четыре оборотня.

Эхо подхватило душераздирающий рык, забилось пойманной в силки птицей между скал.

И первое столкновение было ужасным. Взметнулись брызги крови, как тряпичные куклы повалились тела, вращаясь, взметнулись над головами оторванные руки.

Из вспоротых когтями животов вываливались кишки, но люди, вернее их лишённые собственной воли подобия, уже фактически мёртвые, успевали сделать ещё два или три шага, взмахнуть топором или дубиной, ткнуть рогатиной прежде, чем, так и не издав ни звука, рухнуть на землю.

И всё это было бесполезно. Оборотни рвались вперёд, будто четыре закованных в сталь крупеллария, в окружении совершенно голых людей.

На мгновение Алатриону показалось, что они сейчас прорвутся. Даже и мимолётной мысли хозяина было достаточно Марциалу, чтобы встроить перед ним стену овальных щитов и два ряда копий.

Первым до неё добрался Девнет. Он высоко подпрыгнул, раскинув вперёд и в стороны когтистые лапы, вовсе не заботясь о защите. Два копья ударили его в живот, одно в бедро, но здоровенная и тяжеленная косматая туша уже не могла так просто остановиться. Девнет сбил четверых ауксиллариев и разорвал их строй.

Люди и оборотень покатились по земле.

Люди уже не встали, а вот волк вскочил. Два копья вывернулись из ран, оставив в теле чудовищные разрывы. Третье торчало в животе, оборотень выдернул его, рёвом перекрывая голоса собратьев. Отшвырнул. Он был весь в крови, но будто не замечал этого.

Ауксилларии попытались задавить его щитами. Он рухнул на четвереньки и ушёл перекатом. Вернее, почти ушёл, ещё одно копьё уязвило его в спину. Но и оно не остановило. Девнет вскочил на ноги возле Деяна, размахнулся.

На пути его лапы возник меч Ретемера. Когтистый обрубок упал под ноги. Ударить снова Ретемер не успел. Другой лапой, левой, оборотень рассёк ему лицо и хатт, не издав ни звука, завалился навзничь.

Из обрубка хлестала кровь. Ликантроп этого будто не чувствовал, он повернулся к Алатриону и в следующее мгновение стрикс вступил в бой и сжатыми пальцами левой руки, как наконечником копья пробил грудную клетку оборотня.

Тот подался перёд, клацнул зубами. Алатрион правой рукой перехватил его за запястье, а левую выдернул, вместе с дымящимся, пульсирующим сердцем.

Глаза оборотня закатились, он осел на землю.

Трое других, как по команде тут же подались назад, отступая обратно на скалу, с которой в коматов полетели камни служителей храма Рогатого бога.

Алатрион переводил взгляд с красной до локтя руки, сжимавшей сердце, на косматое тело у ног. Хищно оскалился.

— Насколько я понимаю в военном деле, — произнёс Деян, — эта безумная вылазка была, скорее, в нашу пользу.

Каменистая земля, из-за оттепели лишившаяся снежного покрывала, вся побурела.

На земле в неестественных позах застыло не меньше трёх десятков тел. Поломанные кости, оторванные руки…

— Если так дальше пойдёт, волки у него кончатся раньше. Глупец. Зачем полез? Сидел бы себе, как в крепости.

— Ну вот теперь он так и сделает, — сказал Алатрион.

Он смотрел на мёртвые лица и все они были неестественно бесстрастны. Ни стонов, ни хрипов. Просто поломанные куклы.

Для него эта бойня бесследно не прошла. Шутка ли — в считанные мгновения пережить десятки смертей, каждую, как свою собственную. Но тогда, в Филиппах было хуже, потому что впервые. Там он не переставал улыбаться, убедил себя, что это такое испытание, которое нужно стойко вынести. Теперь стало проще. Кажется, он начал привыкать. Ещё немного этой «практики» и научится смотреть со стороны.

— Продолжим, — сказал Деян.

И живые мёртвые двинулись на приступ. Паннонцы шли следом, будто лорарии на арене, подгоняющие трусливых гладиаторов. Неверное, вообще-то, сравнение. Тут никого не требовалось подгонять.

Наверх вела тропа между скал. Её перекрыли служители храма, было их человек пятнадцать. Было бы это сражение обычным, они бы тут встали намертво. Коматы-беженцы один за другим повисали на их копьях и следующие неудержимо лезли вперёд. Некоторые карабкались прямо на скалу, срывались. Ни вскрика, ни стона. Весь бой в жутком молчании.

Алатрион хмурился. Ему никак не удавалось подчинить жрецов. Он чувствовал, что им тоже добавляет стойкости чужая непреклонная воля.

Но их же горстка. Ему, кажется, мало-помалу, удавалось. Вот один, другой, встали столбом и тут же были сметены прущей вперёд толпой.

«Ещё немного…»

Проход был уже почти свободен. В нём защищалось пять или шесть человек, остальные были мертвы.

И вдруг что-то произошло. Напор толпы замедлился. Алатрион с удивлением увидел, что то один комат остановился, испуганно оглядываясь, то другой. Завизжала женщина. По толпе будто волна прокатилась. Она остановилась.

Алатрион дёрнулся, будто получил сильнейшую оплеуху. Заскрежетал зубами. Оглянулся.

За его спиной, шагах в пятидесяти стоял мужчина средних лет, чернобородый. В руках он держал большой крест, связанный их двух жердин.

А рядом с ним стояла женщина в римской кольчуге, с непокрытой головой. Он сразу узнал её.

Обернулся и Деян. Прошипел:

— Ткачиха…

Недолго думая, он погнал коня к проходу в скалах. Нумерарии, повинуясь его безмолвному приказу, спешились и пустились бегом следом. Паннонцы колебались. Кто-то, подобно коматам, уже оторопело оглядывался, но многие послушно последовали за господином.

Алатрион попятился. Возведённая им плотина угрожала прорывом сразу в нескольких местах. Ему всё ещё удавалось держать в узде римлян, потому что Софроника все свои силы в первую очередь направила на освобождение коматов.

Афанасий громко читал молитву. Лицо Софроники дрожало от напряжения.

Нумерарии дорезали последних слуг Залдаса и бодро поднимались к пещере. Тут на них кинулись Зайкса и Реметалк. Вновь скалы задрожали от рыка. Затрещали щиты. И тут нумерарии показали, что не зря Марциал тщательно отбирал лучших бойцов из трёх легионов. Они не побежали, в том им препятствовала воля Алатриона, напрочь лишившая их страха. И при этом весьма умело наседали на оборотней. Пёрли черепахой в четыре человека по фронту, колли мечами.