На скулах Алатриона играли желваки, и он периодически закрывал глаза, морщился. Медленно поворачивал голову. Будто хотел размять затёкшую шею. И зубами хрустел так, что могло показаться — сейчас в пыль их сотрёт.

Так тяжело ему ещё не было.

— Сопровождай меня, — приказал Деян. Однако не сдвинулся с места.

Алатриону вдруг охнул. Его словно ударили в грудь, да с такой силой, что будто душу вышибли из тела и сердце, молчавшее полтора века, снова забилось, часто-часто.

В глазах потемнело, а когда зрение вернулось, он увидел, что не сидит верхом на коне, а стоит в огромном тёмном зале с рядами то ли сосен, то ли гладких каменных колонн, которые терялись во мраке. Не было видно ни стен, ни потолка. Струился дым, подсвеченный слабым сиянием, идущим откуда-то сверху. Корни странных деревьев превращались в спиральные узоры из цветной гальки. Что-то такое он уже видел в прошлом.

Впереди, спиной к Алатриону стояла черноволосая обнажённая женщина, обутая в красные сандалии. Её молочно-белая кожа слегка мерцала, и на ней виднелась сеточка чешуи. За руку женщина «держала»… если так вообще можно сказать… сгусток дыма, очертаниями напоминавший ребёнка. Девочку.

А дальше возвышалась высокая тёмная рогатая фигура.

— Ты пришла незваной, Змея, — произнёс низким и глубоким голосом Рогатый.

— Разве ты не рад меня видеть, Бассарей?

— Ты пришла незваной.

— Как пришла, так и уйду. Отдай мальчишку и разойдёмся, как в море корабли.

— Нет. Убирайся.

Смех. Женский.

— Бассарей, кого ты передо мной сейчас пыжишься изобразить? Ты же мешок с костями, которому нужно пить, жрать, срать! Я буду убивать твоих людишек одного за другим. С кем останешься? Кто тебя кормить-то будет?

Смех. На этот раз мужской.

— Убивай!

— Так просто? А сам, что будешь делать? Как мышь в нору свою забьёшься и в спячку впадёшь?

— Убирайся!

— Сколько страсти. И к чему? Знаешь ведь — я не уйду. Ну что, начнём жертвоприношение? До последнего комата, да?

Ответа не последовало, и тёмная фигура не шелохнулась.

— С этой девчонки начнём? Она ведь тебе совсем-совсем не дорога?

Смех.

— Ты глупа, Змея! Глупа и слепа!

— Должна признать, что глаза ты и впрямь отводишь умело.

Женщина плавно махнула рукой в сторону Алатриона.

— Мой верный раб жаждет перенять сие высокое искусство.

Эту фразу Рогатый проигнорировал.

— Ты глупа и слепа, если надеешься разглядеть в девчонке ценность. Это не его дочь!

— Вот как? И не соврал, выходит ему? Спорим, он до сих пор не верит?

Женщина повернулась к Алатриону. Приблизилась на два шага и толкнула на пол к его ногам призрачную фигуру девочки.

— Освободи мать, она должна сделать всё в трезвом уме и твёрдой памяти.

— Убить собственную дочь? — удивился Алатрион.

— Ты дурак? Конечно, не её, а себя! Нет выше платы, чем собственная кровь, приносимая добровольно!

Конечно, он знал это, но как-то всё… неожиданно.

— Принудишь мать угрозой свернуть шею дочери? Где же тут свободная воля? — пророкотал Рогатый.

— А ты бы помолчал, трусливый мешок с костями. Смотреть разрешаю.

Но смотреть Залдас не собирался. Он знал — Змея легко и непринуждённо навалит гору трупов вровень со стеной его «крепости» и всё равно перешагнёт её. Не тот случай, когда стоит надеяться отсидеться.

Из тьмы выступили четыре призрачных силуэта. Откуда ни возьмись, налетел ветер, стегнул холодом по лицу. Алатрион зажмурился на мгновение, а когда открыл глаза, вновь увидел скалу и людей на ней.

Четверо из них вдруг шагнули вперёд и одновременно прыгнули вниз, с тридцатифутовой высоты. Приземлились будто кошки на все лапы. Ни один даже не поморщился.

Все остальные напротив — отпрянули от края и быстро скрылись из виду.

Раздался низкий рык, какой Алатрион слышал только у львов в амфитеатрах. Очень давно.

Тело каждого из четверых вдруг изогнулось и начало меняться прямо на глазах. Вытягивались челюсти и руки, трещали кости. Алатрион не знал, что никто из четвёрки ликантропов не был достаточно силён, чтобы обернуться посреди бела дня и по собственному желанию. Но Залдас сейчас не спрашивал ничьего мнения или дозволения. Он приводил своё оружие в боевую готовность.

— Убейте их! — крикнул Деян.

* * *

— Вы должны поторопиться, если не хотите опоздать, — сказала Софроника, когда маленький отряд встал на ночлег в одном переходе от перевала Красной Башни.

Никто не стал спрашивать, что случилось. Даже Миррине, совершенно неискушённой в чтении следов было ясно — прямо перед ними идёт большая колонна всадников, их несколько десятков, а то и сотен.

— Сколько их? — всё же спросил Дардиолай.

— Немногим более трёхсот.

— Триста тридцать, — зачем-то уточнил Палемон.

— Надеюсь, не на каждого? — усмехнулся Дардиолай.

Палемон не ответил. Помотал головой.

— Ну, хвала вам, боги! Я-то думал… А оно вона как. Всего-то.

— Триста спартанцев… — начал было Диоген, но Софроника его перебила:

— … Тёплые Врата держала не одна тысяча гоплитов, Луций. А персов было куда меньше, чем приврал Геродот. Но да, твоя мысль понятна.

— Если вы рассчитываете, что нам удастся поднять против римлян беженцев, то это расчёт гибельный, — заявил Дардиолай, поочерёдно посмотрев на обе призрачных фигуры.

— Госпожа моя, — сказал Диоген, — ты всегда говорила, что победа любит подготовку. Значит ли это, что ты подготовилась?

— В определённой степени, мой Луций.

— Это как? — прищурился бывший легионер.

— Там, в Филиппах, оценив возможности Нигидия, и зная, что нам суждено снова встретиться, я поняла — у меня нет против него оружия. Мне пришлось обратиться за помощью.

— Он больше не поможет? — тихо спросила Миррина, которая из всех присутствующих единственная была свидетельницей появления Аполлона.

— Нет. Он слишком себе на уме и впутывать в это дело его было бы неразумно. Ну и назовёт цену, заплатить которую я не смогла бы при всём желании. И я поняла, что действовать нужно иначе. Мне пришлось вернуть себя Истоку.

— Что такое Исток? — спросил Луций.

— Не «что», а «кто». Исток — это Творец всего сущего. Единственный Бог, создавший и вас, и меня, и всё, что вокруг нас.

— Что значит «вернуть»? — спросила Фидан.

— Я пришла к Старшим, тем, кто подле Него, попросила о помощи и заплатила цену.

— Какую? — прошептала Миррина.

— Девочка моя, ни в вашем мире, не в сумеречном больше нет Афины. Есть новая сущность, которой дарована часть прежней памяти Владычицы Атаны.

Палемон мрачно глядел на костёр.

— В чём-то моё преображение сродни тому, что претерпел Дардиолай.

Софроника посмотрела на Збела. Он принял взгляд её пронзительных синих глаз и выдерживал его с большим трудом, неудержимо желая отвернуться.

Не отвернулся.

— Дардиолай не помнит своё существование в шкуре волка, — сказала Софроника, — а вот память Афины пока со мной. Но насколько долго, я не знаю. Очень может быть, что не навсегда.

— Но ведь если не будет памяти… — Миррина испуганно прикрыла рот ладонями.

— Да, девочка моя, это сродни смерти. В этом я теперь близка вам, люди. Мне было открыто лишь то, что когда придёт последний час тех, кто называет себя богами, я могу надеяться…

Она не закончила фразу. На щеке Миррины заблестела мокрая дорожка. Софроника грустно улыбнулась.

— Это цена, — проговорил Дардиолай, — но что же ты получила взамен?

— Молния, — вновь повернулась к нему Софроника, — тебе не нужно думать, как горсткой храбрецов, коих чуть больше, чем пальцев на руке, победить три сотни римских всадников. Когда Змея будет обвивать тебя своими кольцами, думай только об одном — как срубить ей голову. Остальное не твоя забота.