С Реметалком путалась Яла. Дура хваталась, что он столько могуч, что в ней едва помещается. Особенно, когда под полной луной. Тармисару от этой похвальбы передёргивало.

— Ты что же, и не боишься? — спросила как-то одна из женщин, прикрыв ладошкой рот.

— Боялась, поначалу, думала сожрёт, — беспечно ответила Яла, — да ноги сами шли. Плохо помню, что было. Будто пьяная была.

Яла не была уверена, понравилось ли ей дело, за каким затащил её на укромную полянку под полной луной Реметалк, но вот его последовавшие подарки пришлись по душе. Щеголяла вся в золоте. И посматривала теперь на Тармисару, как на мышь. Даже и с Герганой высокомерно препиралась, что вовсе и нет счастья быть царского рода. Лучше окрутить такого мужчину, как Реметалк.

Ялу злило, что никто ей не завидовал. А когда женщины начинали её жалеть, она прямо в ярость приходила.

Тармисару во всём этом настораживало то, чего Яла не хотела замечать — Реметалк ей верность и не думал хранить, и стрелял глазами по сторонам очень бодро.

— Эй! Я за медовухой пришёл! — крикнул, едва увидев женщину, — живо неси, да налей в кувшин побольше!

Тармисара быстрым прошла к дому, буквально влетела внутрь и затворила двери за собой.

— Ты чего такая перепуганная? — удивилась ей Гергана.

— Там этот пришёл, — проговорила Тармисара.

Её начинала колотить дрожь.

Гергана выглянула наружу.

— Опять за выпивкой явился? Толку с них, только и делают, что пьют. Защитники выискались. Ладно, я его сейчас выпровожу.

Гергана взяла кувшин поменьше, перелила в него и большого медовухи и вынесла Реметалку.

— Вот, держи! Кувшин потом вернёшь. Только добрые люди пустое не возвращают.

— Так-то люди, — хмыкнул Реметалк, — а нам можно!

Он подмигнул выглянувшей следом Тармисаре, повернулся и пошёл прочь, обратно на гору.

К ней ни он, ни Зайкса с Девнетом не цеплялись. Помнили, чья женщина. Хотя Яла им давно разболтала, что у Дардиолая с ней разрыв, оборотни всё же уважали Збела и слова болтливой бабы не сочли достаточным основанием для перемены отношения к Тармисаре.

Однако к остальным людям они относились, как к своим слугам. Даже к Гергане. Хотя у той язык был подвешен, как надо и не боялась она их ни капли. Впрочем, брань старухи царского рода их скорее забавляла. Они на неё специально нарывались. Говорили со смехом, что у них тут, на горе и подле неё есть три лучших способа отвести душу и потешить тело — трахнуть молодуху, выпить чего покрепче и полаяться с Герганой. Дескать, бабка знает много хитрых слов и ловко их складывает. Так, что они бы никогда не осилили, потому и восхищены.

Женщин они не насиловали. Те ходили с ними сами. Но каждая, будто пьяная. Всё в тумане…

Тармисара от этого совсем мрачнела. А что, если и она сама прежде вот так же разума лишилась?

— Вот уж, неблагодарные, — сплюнула старуха, — берут, что хотят, ни разу спасибо не сказали, будто мы им чего должны.

Гергана поворчала немного и успокоилась.

— А у тебя всё хорошо? Дайна как?

— Спит ещё, не стала её будить — ответила Тармисара, — хорошо всё, только я этих боюсь. Очень боюсь.

— А, ну пускай спит, успеет ещё по хозяйству набегаться, — проигнорировала её страхи Гергана, — давай я лучше покажу, что я сварила!

Гергана достала с полки маленький горшочек и протянула его Тармисаре. Из горшка пахло воском и травами.

— Это от простуды, — пояснила некогда царственная бабка, — вот, намажь на руку. Чуешь, как греет?

Тут вдалеке протяжно пропела трембита. Тревожно.

— Что это? — насторожилась Тармисара.

— Не знаю, — нахмурилась Гергана.

Некоторое время они вслушивались. Выглянули из дома. Звук не повторился. Вернулись к печи и провозились подле неё ещё какое-то время. Тармисаре не терпелось вернуться домой, но она помогала Гергане, наводила порядок, помыла горшки, запачканные после изготовления зелий.

Собралась было уходить, но тут снова тревожно запела труба, и почти сразу на улице раздался крик. Она выскочила наружу. К ним бежал один из мальчишек.

— Они идут сюда! Идут! — кричал мальчик.

— Кто идёт? — испуганно спросила Тармисара.

— Римляне!

* * *

Дверь кельи отворилась и на пороге возник Реметалк.

— Вставай, брат. Отец зовёт.

Ятрак, лежавший на лавке, с руками под головой, открыл один глаз и не шелохнулся.

— Снова подвешивать будет?

Реметалк покачал головой.

— Пошли. У нас там непрошенные гости. Я сам только расслабился, на грудь принял, а тут такое…

Ятрак нехотя поднялся. Похитив мальчишку, он рассчитывал совсем не на такой приём отца, какой последовал. Теперь, когда не было Дардиолая, Терея, Страммилы и Мокасока, Ятрак был уверен, что будет назван старшим, «любимым» сыном. Но проклятому старику не понравилось, в каком состоянии он притащил мальчишку, хотя тот особой удавкой был придушен лишь в самом начале пути. Когда Ятрак раздобыл лошадь, удавку он снял, растолковав мальчику, что бежать тому некуда и дорога у них всего одна.

Дарса не пытался удрать. В какой-то момент Ятрак даже похвалил его за благоразумие. Как-то, когда они заночевали в лесу, он услышал, будто мальчик с кем-то говорит. Вскинулся, но никого не увидел. Дарса не спал, сидел у костра и смотрел на похитителя хотя и исподлобья, но спокойно.

— Ты верно думаешь, что тебя ждут почести? — спросил он с неприязненной насмешкой.

— С кем ты говорил?

— Не важно.

— Вот и спи, раз неважно.

Тут и ежу ясно, кто являлся. Изображают из себя важных, а сами годны только языком молоть. Этому по роже не заехать, а этой подол на спину не завернуть. То же мне — боги. Одно наваждение бесячее.

— Я не знаю, на что ты там надеешься, но желаемого не получишь, — сказал Дарса.

— Покаркай мне ещё, сопля.

— И что ты сделаешь? Снова эту верёвку накинешь.

— И накину.

— Ятрак, ты дурак. Мы бы и так приехали к нему. И все были бы живы.

— Все и так живы.

— Нет. Ты убил Тзира. Ты многих убил.

— Откуда ты… — начал Ятрак, но осёкся. Эти голоса…

Некоторое время он молчал, постепенно проникаясь мыслью, что ссориться с похищенным неразумно. Кого там старик послушает? А потому попытался достичь понимания. Так, как представлял его.

— Ты, малец, ещё не догоняешь. Они другие, не такие, как мы. Они нас боятся, ненавидят. Потому что мы сильнее. Думаешь тебя, такого добренького, полюбят? Нет, даже среди чад Залмоксиса нет у нас друзей. Хотя весь народ зовётся волками. Скажу тебе — говно это, а не волки.

— Потому что Залмоксис — враг царя горы, — сказал Дарса, тоном вовсе не вопросительным.

Ятрак не стал в это углубляться.

— Не понимаешь, потому что мал. Пекарь тебе в уши ссал, а ты их и развесил. Христианином хочешь стать? Я тебя насквозь вижу. А ты слышал, как эти христиане себя называют? Рабы божьи. Запомни, пацан, мой бог меня рабом не называет!

— Скоро увидим, как он тебя называет.

— Зря ты так, — Ятрак предпринял последнюю попытку смягчить разговор, — скоро поймёшь, что кроме нас у тебя нет никого. А мы — твоя семья. Братья.

— Не брат ты мне, псина, — спокойно ответил Дарса, — ты пытался изнасиловать Миррину и заплатишь за это.

— Ну давай, попробуй! — прошипел Ятрак.

— Позже попробую, — невозмутимо ответил мальчишка, — а сейчас спать буду.

Он закрыл глаза. Ятрак скрипнул зубами. Вот ведь гадёныш! Придушить бы его, да потом самому головы не сносить. Придумать бы, как его заткнуть, чтобы не болтал лишнего Залдасу.

До самой горы он так и не придумал способа. Потому и сидел сейчас взаперти.

«Старший любимый сын…»

Ага, сейчас. Висел в воздухе и дрыгал ногами. Хрипел, держась за горло. На глазах у всех братьев. Стыд какой… Такова была отцовская благодарность за лишения, за спасение сопляка.