Смех.

— Я бы хотел остаться другом Дарсы и пребывая за порогом. Ещё раз прошу тебя, позволь мне это.

— Нет, никогда. Убирайся.

— Ты делаешь ужасную ошибку.

— Нет, это ты ошибаешься, Кадфаэль! И Старшие. Но с ними всё понятно — они лишь послушные исполнители ЕГО воли и не способны даже к низкому творению. Всё, чего не было в изначальном замысле — для них мерзость. А ведь ОН не принуждал их к этому! Они стоят подле НЕГО, слушают, да не слышат! Я же, Кадфаэль, фактически исполняю ЕГО волю. Возвращаю оба мира в изначальное состояние. С моим прекрасным оружием ни один даймон не рискнёт больше воплотиться.

— Вернее, ему придётся заплатить тебе, — ответил Кадфаэль, — единственному воплощённому. Ключница избрала один способ, ты другой, но оба лезете наверх.

— Да, как и все дети Создателя. Скажи, что это не так.

— Это не так.

— Ты лжёшь сам себе.

— А замыслы твои темны, о Бассарей, как бездна чёрная над нами.

— Да ты поэт? Скажу я так — тьма лучше, мрак имеет обаянье.

— Тьма лучше всех скрывает преступленья.

— И на свету творится зло, причём, ничуть не меньшее. Ты лучше видишь днём иль ночью?

— Коту нет разницы — ночь или день. Я всё прекрасно вижу.

— А коль нет разницы, то слушай мой совет. Забудь о Дарсе и езжай в Египет.

— Зачем?

— Живым там станешь богом, пред тобой падут людишки ниц. Найдёшь себе жену, с хвостом.

— Прошли те времена.

— А ты попробуй возродить. И к прежним господам не возвращайся. Ведь лапами следить по чистым простыням уж не дадут. Судьба твоя — на коврике ютиться.

— Напрасно ты смеёшься, Дионис.

— Я не смеюсь, о, нет! Я просто отказал! Гостеприимства долг обязывает выслушать тебя, но помогать не стану. Убирайся!

Потускнел свет и рассеялись во мраке тени.

Ксенофонт обнаружил, что вновь стоит у входа в пещеру, который всё так же перегораживает седой угрюмый волк.

Хозяин выставил за дверь.

Зрачки кота расширились, словно впитывая тьму, а потом сжались в узкие, как лезвие вертикальные щели. Кончики усов мелко подрагивали. Уши прижались, шерсть топорщилась, а хвост нервно бил по бокам.

Нет, он не отступит просто так. Не для того он проделал этот путь, чтобы сдаться в шаге от цели. Его ждёт Дарса, он здесь, Ксенофонт слышал отголоски мыслей мальчика, не полностью задавленные волшебством пещеры.

Зиракс приблизился и совсем беззлобно потянулся к коту носом. Ксенофонт ответил тем же. А потом… встал на задние лапы, чтобы поближе заглянуть волку в глаза.

— Друг мой Зиракс. Ведь должен быть ещё один путь? Прошу тебя, проведи. Будь моим Эфиальтом!

Волк несколько мгновений оставался неподвижным, а потом повернулся и послушно потрусил куда-то в сторону, в темноту.

Ксенофонт побежал следом.

* * *

Низкий, тягучий звук пронёсся над сонными горами. Это пела ель, она звучала так, что слышно было на самом Когайононе. Один голос ей дали боги. В ствол молодой ели ударила молния, отчего он раскололся надвое. А другой подарили люди. Они обтесали ствол, сделали из него длинную полую трубу, покрыли сверху листами бересты.

Теперь её голос не спутаешь ни с чем другим. Этим голосом перекликаются пастухи в горах.

Тармисара проснулась за мгновение до того, как услышала его. Её сердце вдруг забилось чаще, но это не было страхом. Только ожиданием счастья. Она откинула одеяло из овечьей шкуры, прислушалась. Верно, она не ошиблась. Это возвращаются охотники. А с ними и её муж.

Три дня их не было. Пошли шатуна бить. Медвежьи следы видели и ещё рысиные во множестве. Но до кошки-то сейчас нет дела, а вот бессонного хозяина надо бы угомонить, пока не натворил беды. Оттепель, вот бедолага и вылез из берлоги.

Тармисара знала, этот звук означает — всё благополучно. Потому встала, и принялась со спокойной душой хлопотать по хозяйству. Растопила печь, поставила варить кашу. Налила в горшок по здешнему обычаю сметаны. А потом положила туда кусок солёного сыра, который держала для сохранности между двух еловых дощечек.

Вкусно! Особенно после целого дня в лесу, на морозе. Она попробовала кашу ещё раз. Да, она выучилась хорошо готовить, получше, чем здешние горянки. Мужу обязательно понравится.

Тармисара принялась протирать горшки и миски. Так радовал уют и порядок, который удалось навести в маленьком доме. Её доме. Ещё и целого года не прошло, как она здесь живёт, и вот как ладно всё устроилось.

Только до весны терпел Залдас беженцев на горе. И лишь снег растаял, велено им было переселиться. Недалеко, в ближайшую долину, через которую шла единственная дорога к горе.

Слишком много собралось народу. Вслед за бежавшими от войны на гору пришли пастухи из тех восточных долин, что её избежали. Но их хутора пострадали от морового поветрия, померли дети, старики, да женщины послабее. Оставшиеся жители снялись с места и пошли на запад, к священной горе, в поисках помощи и приюта.

Залдас разрешил построить неподалёку деревню, а на гору поселенцам велел ходить пореже, дабы не мешали его уединению. Так они и стали постепенно устраиваться. Вскоре в долине появились землянки и дома под крышей из елового тёса.

А Тармисара встретила нового мужа. Вот уж сказать кому из прежних подруг да родни, ни за что бы не поверили! Муж! А по годам, будто младший брат.

Он был из тех пастухов, что пришли на гору за новой жизнью. Лемко, так он назвался, оставил на прежнем месте могилу матери и двух младших сестёр, что сгорели от лихорадки. Был он один мужчина в доме, надежда и опора, хоть и недавно борода начала расти. Только восемнадцатый год пошёл парню. А остался один, без родни.

Лемко сам Тармисару выбрал, она бы ни за что не решилась. Думала, засмеют. Решила вдова молодого парня окрутить. Но вышло всё наоборот. Лемко сам за ней ходил, по хозяйству помогал.

Недолго ходил, а потом сказал, чтоб за него пошла. Тармисара вдруг смутилась, онемела. Да где ж это видано, чтобы жена старше мужа была. Что же люди скажут, засмеют ведь.

Только Лемко и слушать не хотел. Сказал лишь, что полюбилась она ему. Что без жены и хозяйки ему никак не можно. Да и тяжко им вдвоём с дочкой.

Тармисара согласилась. Сначала убеждала себя, что по необходимости, что суровая доля заставила. Но скоро её сердце стучало часто, и горячая волна заливало тело, стоило только услыхать его голос. Вот так, а теперь и дела нет, что люди скажут. Пусть что хотят, то и думают. А Тармисара счастлива и довольна жизнью.

Да не одна она довольна. Хоть и нет прежнего достатка, зато покой есть. Да и живы все. Вот старый Дида словно помолодел. Потому, что настоящее дело завёл. По весне пасеку поставил. Пчелиные рои будто сами по себе к нему прибились. А мёд какой вкусный, душистый. И целебный, недаром же пчёлы летают по лугам на святой горе.

А заправляла всем и в его доме, и на пасеке, да и во всей деревне Гергана. Вот уж родилась она в царском роду, но и изгнание не смогло победить в старушке царственных привычек и достоинства. Гергана стала и советчицей, и судьёй в маленьком мирке.

А на здоровье и она, и Дида не жаловались, будто и правда помолодели на священной горе. Тармисара чудесам уже не удивлялась. Только ли нужны ей эти чудеса?

Тармисара решила, что надо бы и Гергане помочь. Она накинула безрукавку из овчины и выскочила на улицу. Под ногами таял снег, хоть до весны было ещё далеко. Оттепель. Со стороны Когайонона дул тёплый ветер. Как будто там весна начиналась!

Тармисаре на миг показалось, что воздух, пах цветами и травами, будто на горе зеленели луга. И тут она увидела гостя, что уверенно шёл к дому пасечника. Женщина вздрогнула. Это был Реметалк, один из «детей» Залдаса.

Вот кого Тармисара боялась до смерти. Из памяти никак не стирался истинный облик Дардиолая. Страшный. Она всякий раз гнала от себя эти воспоминания, а они возвращались вновь. Особенно, когда встречала здесь на горе остальных оборотней.