— Не стой здесь, уходи, пока ты ещё человек! Уходи насовсем! Дом свой ты потерял, другого нет, но и вину сестры не ищи. Уходи, волк. Пусть Сабазий тебе поможет.

Она повторяла это снова и снова, как заговор.

И тут Меда вдруг закричала. А лицо-то перекошено у неё вовсе не от страха. От боли.

Тит начал испуганно её тормошить. Он заметил, что у неё из-под туники течёт струйка розоватой жидкости. Кровь? Или нет?

— Зия, что с ней? — Тит мгновенно забыл о мальчишке и уже даже не думал, что тот может ударить снова.

— Это воды отошли! — резко сказала Зия, — она рожает!

Меда закричала так, что, казалось, сейчас стены дома развалятся.

— Быстрей, господин, надо унести её отсюда!

Бергей стоял, ни жив, ни мёртв. Все от него отвернулись, будто он пустое место. С Медой сейчас происходило нечто ужасное. Тит попытался поднять её на руки, но скривился от боли. Зия резко повернулась к Бергею.

— Помоги, несчастье!

— Что делать? — спросил Бергей, дав постыдного петуха голосом.

— Надо отнести её на кровать.

Он послушался, взял сестру на руки. Лонгин не спускал с него взгляда, полного боли и отчаяния.

— Тит! — воскликнула служанка, позабыв назвать его господином, — ради всех богов соберись! Воду грей!

Бергей отнёс Меду в комнату, указанную Зией.

— Теперь уходи. Не мучь её дальше. Ты своё дело сделал. Ей только через месяц рожать надо было.

Каждое слово Зии прозвучало, как удар молотка по гвоздю, подставленному к ладони.

Бергей попятился. Перед его носом затворили дверь.

Он постоял столбом, огляделся. Побрёл прочь. У самой входной двери, уже взявшись за медное кольцо, остановился. Обернулся.

Меда кричала.

Бергей опустился на пол, прислонился спиной к стене и закрыл глаза.

Меда кричала до самого утра, а когда забрезжил рассвет, раздался другой крик. Плач младенца.

Великая Богиня явила свою милость. Меда, Клавдия Кандида Меда смогла родить и, измученная, заснула. Младенец, мальчик, тоже спал. Недоношенный, он отчаянно цеплялся за жизнь и побеждал в этой борьбе. Дышал спокойно и ровно. Тит Флавий Лонгин младший. Кто же мог сказать сейчас, какая жизнь ему отмерена?

Выдающаяся. Высоко суждено подняться. Отцу такое и не снилось. И отцов у малыша будет двое, а к имени прибавится ещё одно. Имя того, кто воспитает, выведет в люди. Марций Турбон. Старый друг родителя.

— Редко какой муж помогал жене роды принимать, — послышался в атрии приглушённый голос Зии, — это дело трудное.

— Да уж… Я чуть умом не тронулся… — признался Тит.

Зия негромко засмеялась. Они помолчали. Потом Лонгин спросил:

— Он ушёл?

— Нет. У двери сидит.

— Слушай, почему ты назвала его волком?

— Даки — волки. Не бери в голову, господин. Просто так повелось.

— Я раньше не верил… Думал, просто бахвальство. Волки… Теперь не знаю. И не зови меня господином, Зия. До смертного часа тебе обязан.

Скрипнула дверь.

— Что там? — спросил Тит.

— Ушёл он, — ответила Зия, — уж не знала я, что и сказать ему. Добрый он парень, да в душе напутано…

— Добрый… — невесело усмехнулся Тит.

— Проклят он. И, похоже, самим собой.

— Как думаешь, вернётся? Или не услышим больше о нём? Не хотел бы я, чтобы Меда из-за него убивалась.

— Может и не услышим. Уж не знаю, к худу или к добру, — ответила старая жрица, а потом добавила совсем уж туманное, — тёмен его путь…

Бергей стоял на улице, подставив лицо лучам восходящего солнце.

Город просыпался, но Бергей не замечал нарастающей, такой привычной для Колонии суеты. Душа его леденела от слов Зии:

«Уходи, пока ты ещё человек. Уходи насовсем».

Навсегда.

Глава XXXVIII

Единственная дорога

— Без души пекли, — проворчал Афанасий, откусив кусок хлеба.

Дардиолай покосился на него. Потом посмотрел на Фидан и Миррину, они сидели на кровати рядышком и молча смотрели, как он ходит взад-вперёд по крошечной комнатке. Четыре шага, развернуться и опять четыре шага. И так до бесконечности.

— Ну чего ты, Солнце, мечешься? — спросила Фидан.

— Да я всё понять не могу, после всего того, что услышал.

— Что понять не можешь?

— Вы мне там зачем?

— И я? — улыбнулась жена.

— Тебя бы я тоже где-нибудь запер.

— Ну-ну, — она усмехнулась, — вспомни-ка веточку.

— Фидан, это не шутки.

— Я и не шучу.

Дардиолай скрипнул зубами и перевёл взгляд на Афанасия. Тот продолжал жевать, глядя на Збела исподлобья. Глаз не отвёл. Дардиолай посмотрел на Миррину.

— Ну, допустим, моя жена обузой не будет.

— Допустит он! — возмущённо фыркнула Фидан.

На самом деле она вовсе не злилась. В глазах плясали весёлые огоньки. Но именно они более всего и беспокоили Дардиолая. Видел он уже такие у Котиса Хвата и многих других товарищей там, на поле недалеко от Поролисса. Именно у тех, кто не питал иллюзий и прекрасно понимал, что никакая засада теврисков не поможет им одолеть «красношеих» и всё дело затеяно с одной целью — если и дать римлянам победу, то такую, чтобы они ради неё крепко просрались кровавым поносом. А самим дружно под волкоглавыми драконами в чертоги Залмоксиса.

Не нравилось Збелу это веселье в глазах жены. Ох, не нравилось. Обречённостью от него веяло.

— А нас ты считаешь обузой, — вовсе не спросил, а утвердительно заявил Афанасий.

— Ты меч когда-нибудь в руках держал?

— Нет. Бог миловал.

Дардиолай вздохнул.

— То, что ты его умело держишь, тебе может и не помочь, — раздался голос из угла, который подпирал могучими плечами призрак.

Если, конечно, так можно сказать про существо бесплотное.

Дардиолай повернулся к слабо мерцающей фигуре Палемона. После веточки Фидан он дал себе зарок чудесам не удивляться, но всё же не каждый день говоришь с Афиной, а потом ещё и с Гераклом.

Очень ему было интересно, это вообще кто? Геркулес, бог легионов? Или Всадник Герос, именем которого он пытался положить эти самые легионы в землю? Он спросил и получил ответ:

— Я Палемон, сын Амфитриона, внук Алкея, правнук Персея. Мусорщик. Такие, как ты, всегда получали от меня по башке. Вы — мусор и не должны существовать среди людей.

— За чем же дело стало? — спокойно спросил Дардиолай.

— Момент неподходящий, — ответил Палемон и ткнул кулаком в стену. Рука погрузилась в неё по локоть, — приходится объединяться с одной тварью против другой.

— Мальчишку тоже запишешь в мусор, который нужно убрать?

— Дардиолай, — подал голос Афанасий, — мальчику предстоит выбор. И что он выберет, одному Господу известно.

— Никому не известно, — возразил Палемон.

— Я знаю, — твёрдо заявила Миррина, — Дарса не станет таким, как Ятрак.

Все друг на друга по очереди исподлобья посмотрели.

— Нашли время пререкаться, — услышал каждый голос Афины, — как дети малые.

Дардиолай огляделся по сторонам, хозяйки голоса не увидел и спросил:

— Не соблаговолишь ли появиться, госпожа Софроника?

Сама так представилась и это к лучшему. Проще. Иначе можно действительно тронуться умом. А Софроника и Палемон — просто новые знакомые. Не надо голову забивать. Это при том, что он ещё в сопливом детстве выяснил, что суровый муж, велевший ему называть себя отцом — на самом деле бессмертный бог Сабазий. Кернун Тригаран. Загрей. Дионис.

— Не соблаговолю, — заявила Афина.

— А что так?

Вместо Афины ответил Геракл:

— Утомилась. Не так-то просто несколько часов кряду перед вами даже видимостью тела светить.

Дардиолай подошёл ближе к призраку, смерил его взглядом.

— А что нужно, чтобы полегчало? Быка зарезать со всем уважением? Тебе-то, наверное, сразу двух?

— Это почему?

— Здоровый ты. Сиськи больше, чем у моей жены. Как такие наел? Или это всё так, пыль в глаза простакам?

В спину Дардиолаю прилетел сапог. Он даже не вздрогнул и не обернулся.