Бергей напрягся. Представил, как входит Эптар, как оба они смотрят друг на друга и сурово молчат, припоминая всякое. И ведь придётся спросить с него. Римский дом…

Всё, однако, далее пошло совсем не так, как успел надумать Бергей.

Послышались голоса. Возбуждённо-радостный голос Меды и приглушённый мужской. Он звучал несколько удивлённо. Бергей тогда и не знал, что мужчина впервые видел жену в таком состоянии и сам опешил.

Муж Меды прошёл на кухню. Она выглядывала из-за его спины. Это был никакой не Эптар.

На Бергея смотрел мужчина возрастом лет за сорок, волосы седеющие, коротко стриженные по-римски. На вид крепкий, лицо волевое, гладко выбритое, плечи широкие.

Оба весьма продолжительное время молча рассматривали друг друга. И от этих взглядов Зия как-то бочком попятилась.

— Это Бергей, мой брат, — испуганным тоном проговорила Меда.

— Ты кто? — процедил, наконец, Бергей.

— Тит Флавий Лонгин, — представился вошедший и протянул руку.

Бергей посмотрел на неё исподлобья. Медленно встал.

Взгляд его наливался ненавистью.

Он посмотрел на сестру. Губы дрожали.

Тит опустил руку. Нахмурился.

— Ты… — процедил Бергей, — с ним… С «красношеим»…

— Что ты сказал? — начал было Тит, но тут Бергей взорвался.

— Шлюха!

Лонгин резко шагнул вперёд, занося руку для оплеухи. Бергей ему это не позволил, ударил сам. Кулаком в солнышко.

Лонгин такого совсем не ожидал, охнул и согнулся, а Бергей толкнул его и уронил под стол.

Тит не мог вздохнуть, горло будто пробкой заткнули. Его пронзила боль глубоко под грудиной.

Бергей, стоя над ним со сжатым кулаком, медленно повернулся к Меде. На скулах его играли желваки.

— Шлюха! Римская подстилка! Даже Тисса честнее тебя! Её брали силой! А ты ноги раздвинула перед этой «красношеей» гнидой и живёшь припеваючи⁈ Тварь!

Каждое слово, как плевок, как удар плети, которой ей довелось отведать не раз, пока сидела в клетке Метробия.

— Нет! — в отчаянии закричала Меда, вцепившись в дверной косяк, будто ноги её не держали, — ты ничего не знаешь!

Тит, по всему телу которого проступил холодный липкий пот, превозмогая боль и тошноту, зарычал, подобрался и бросился Бергею в ноги. Уронил, тут же рванулся к лицу и ударил.

Голова Бергея мотнулась в сторону. Обычного человека такой удар толкнул бы во тьму, и надолго, но молодой волк извернулся, откатился в сторону и встал на четвереньки. В голове изрядно гудело. Тит рывком с колена бросился на него и снова повалил.

Он недоумевал. Какой-то сопляк, а силища прямо нечеловеческая…

Некоторое время они возились на полу, потом Бергей стал одолевать и вот уже шея Лонгина оказалась в захвате. Он захрипел.

А следом в голову Бергея с треском врезалась табуретка. Обрушив её на затылок случайного помощника, который зачем-то вознамерился убить её добрых хозяев, Зия попятилась, закрыв ладонями рот. Меда сползла по косяку на пол. Ноги не держали.

Тит отпихнул обмякшее тело юноши и тяжело дыша, поднялся.

— И это твой брат? — проговорил он, взглянув на жену.

Та не отвечала, глаза расширены от ужаса.

— Ну и силища… По виду и не скажешь…

— Прости меня… — прошептала Меда.

— За что, родная? Не извиняйся.

Он хотел добавить: «В семье не без урода», но не стал.

Зия вскрикнула. Тит резко обернулся, в этом ему помог Бергей, рванувший декуриона за плечо. Кулак прошёл вскользь по челюсти, Тит в последний момент успел убрать голову. И тут же сам ответил левой, а потом сразу правой. Удачно.

Сопляк отлетел к стене, но даже и это не смогло его вырубить. Он подобрался и снова кинулся в бой.

— Да кто же ты⁈ — прорычал Лонгин, подхватывая табуретку, которой он закрылся, как щитом.

— Смерть твоя! — процедил Бергей, — римлянин!

— Отстановите-е-есь… — рыдала Меда, — Бе-е-ер-ге-е-й… Прости-и-и…

Муж и брат вцепились в табуретку и давили её друг на друга.

— Убью!

— За что⁈ — рявкнул Тит, поначалу непонятно кому, то ли жене, просящей прощенья, то ли её братцу, — я спас её! Освободил! И не брал силой!

— Не на-а-адо-о-о! Бе-е-ер-ге-е-й! Это мой му-у-уж!

Табуретка полетела в сторону и едва не зашибла Зию.

Тит не считал себя стариком, и с тем, что для службы негоден после встречи с ликантропом, тоже не был согласен. Морды дуракам-насмешникам, советовавшим ещё прошлой зимой, как ловчее подступать к бабе, бил успешно. А этот мальчишка поначалу совершенно не выглядел противником хотя бы даже равным. Но двигался невероятно быстро и бил, как молотом. В чем Тит опять убедился. Даже и обмена ударами не вышло. Получилось избиение.

Лонгин отлетел спиной назад и уронил на себя полку с горшками.

Бергей не сводя с него взгляда, полного ненависти, медленно вытащил из ножен кинжал.

— Не-е-ет! — завизжала Меда, — не трожь!

— Шлюха!

— А где ты был⁈ — вдруг приподнялась с пола сестра, — где ты был, что теперь поносишь меня⁈ Сбежал, поджав хвост? В какой норе пересидел⁈ Огонь кругом! Смерть! Маму убили! Эптара на моих глазах! Где⁈ Ты! Был! Что⁈ Ты! Вытерпел!

Бергей повернулся к ней. У него дрожали губы.

Он медленно опустил руку с кинжалом. Тит стонал и пытался встать. Бергей не смотрел на него.

Теперь в глазах сестры он видел отражение собственной ненависти.

— Что я вытерпел? — прошептал он.

Он зло отпихнул ногой табуретку и вдруг совершенно неожиданно для Тита и Меды устало опустился на другую. Облокотился о стол.

— Что я вытерпел…

Он перехватил кинжал обратным хватом и с размаху всадил его в столешницу, так, что испуганно подпрыгнули глиняные миски, чудом ещё не скинутые на пол. А затем уронил лицо на подставленные руки.

Воцарилась тишина, довольно продолжительная.

Тит полулежал, боясь пошевелиться. Каждое движение отдавалось болью. Только сейчас он по-настоящему ощутил, что его и даков разделяет пропасть. И преодолеть её не выйдет. Ни любовь, ни новая жизнь никогда не смогут построить мост над этой бездной.

— Бергей… — позвала, наконец, Меда.

Он поднял голову. Сестра смотрела на него. Лицо перекошено, обе руки на животе.

— Тит… он… хороший человек… Я люблю его…

Лонгин приподнялся. Эти слова он слышал от Меды впервые.

Внимание Бергея привлекло какое-то движение. В кухню опасливо заглянула кошка. Уши чуть прижаты от испуга. Она огляделась по сторонам, задержав взгляд на Бергее, потом на полусогнутых лапах приблизилась к разлитому на полу молоку и принялась лакать.

Юноша посмотрел на Лонгина и произнёс голосом, уже почти спокойным. Даже усталым.

— Кто ты такой?

— Я назвался, — прохрипел Тит, — а вот ты нет.

— И что же, не знаешь?

— Понятия не имею.

Бергей удивлённо поднял бровь.

— Ты трахнул мою сестру, заделал ребёнка, не спросив её имя? Ну ты и сука. Ты, гнида, лапал Меду, дочь Сирма, внучку Зейпирона. Наш род носит шапки с серебром и стоит по правую руку от царей Дакии двенадцать колен.

— А я — декурион канабы, — хрипло ответил Тит, — декурион-принцепс Второй Паннонской алы. И мой дед пас овец на берегах Дравы. Приятно, сука, познакомиться, шурин… Тарабост херов… А твою сестру я люблю и на руках ношу.

— Как же я тебя ненавижу. Всех вас. Подожди ещё, придёт наше время! Мы — волки Дакии. Мы вернёмся и всем вам отомстим. Кровью умоетесь.

— Убей меня, но её не трожь, — ответил Тит.

Поморщившись, и поджимая ладонью бок, он на коленях, упираясь только одной рукой, пополз к жене.

Бергей приподнялся. Но его вдруг рванула за плечо Зия.

— Остынь, волк! Не проливай родной крови! Твоя праматерь Бендида тебе этого не простит! Бендида всегда с тобой, всегда тебя слышит! И сейчас тоже! Но если кровь родни прольёшь, проклянёт тебя она!

Бергей отступил на шаг, удивлённо взирая на пожилую служанку. Но сейчас на него смотрела не селянка, а жрица, служительница старых богов, так до конца и не изгнанных Залмоксисом. И в глазах её он прочитал — она знает. Видит.