«Но он же… И как ты…»

«Змея повторяется. Но к чему менять то, что проверено и действенно? Ключница укрыла его суть весьма умело. Я так и не распознал её, пока вы не приблизились достаточно. И не мог предупредить, ни Фидан, ни тебя».

А Фидан-то первой помянул…

«Если этот Нигидий… Если он столь могуч и сродственен той силе, что нанесла тебе такой урон…»

«Удивляешь, что ты ещё жив? Может, думаешь, он не распознал в тебе моего сына? Не обольщайся. Он тебе не по зубам, это мне совершенно очевидно, но спасло тебя то, что Ключница сама оказалась обманута».

«Кто же обманул её?»

«Не догадываешься? Наша девочка, кто же ещё. Она, правда, и сама того не поняла, но Триединая не рискнула связываться. Заподозрила там силу большую, чем есть на самом деле. Предпочла позволить вам сгинуть в этом сарматском нашествии. Я не мог даже и предупредить Фидан. Всё было в тумане. И вижу отчётливо только сейчас, когда вы уже рядом. Ещё больше увижу, когда приму руки моей избранницы в свои».

Наша девочка. Фидан. Его избранница.

Дардиолай, не размыкая глаз, скрипнул зубами. Как никогда прежде ему сейчас хотелось кое-кому пообломать рога.

Всё один к одному складывалось. Залдасу Фидан куда важнее блудного сына. Збел прямо наяву чувствовал возбуждение, в коем пребывал Рогатый. Нет, не вожделение женщины мужчиной, но предвкушение возможности запустить руки в силу, коей каким-то непостижимым образом напиталась эта девчонка.

«Не отдам. А протянешь клешни к ней — убью. Всех убью, кто встанет против меня».

«Не ерепенься, сопляк. Твоё дело сейчас — всех собрать и довести в целости. И оно стало непростым из-за стрикса. Он тоже сюда рвётся, иного и быть не может. Встретить его сейчас — легче лёгкого. А ты против него даже не щенок, а мышь. На один укус».

Дардиолай снова скрипнул зубами, да так громко, что испугался жену разбудить. Нет, не проснулась.

«Кстати, о мышах. Ты ещё кота упомянул. Зловредного».

«Это тоже та ещё напасть. Он даймон, див. Сам по себе не опасен, но его глазами смотрят иные».

«Другие боги?»

«Можешь и так думать. Сейчас не время о природе вещей и сотворении мира толковать. Хотя оный кот к тому весьма пристрастен. Знай лишь — дела наши идут скверно. Опоры космоса расшатаны. Договор вот-вот рухнет. Да он уже в труху обратился, когда Астропей тронулся умом от жадности, а Ключница прикоснулась к предвечному Хаосу, став Змеёй. И за всё будет расплата. Эта сила, что приставила смотрящего к моему мальчику, коего ты должен был беречь пуще жизни, предпочла бы его погубить и почти того добилась».

«Эти христиане — жрецы той самой неведомой силы?»

«Называй так. Суть может и не вполне верная, но сойдёт».

«Что мне делать сейчас?»

«Дарсу Ятрак тащит ко мне. Это хорошо. Хотя едва не задушил его, это плохо. Уж повисит у меня дурак за милую душу…»

Дардиолай вспомнил собственно удушье и рассказы Реметалка о том, как Рогатый учил уму-разуму Тзира.

«…но ты о Дарсе не беспокойся. Бергея найди. Наткнёшься на христианина — избавься от него».

«Убить? Почему ты не приказал сделать это Ятраку, если уж тот столько с ним рядом был?»

«Не хотел, чтобы видел Дарса. Это бы многое усложнило».

Дальнейших слов, если они и были, Дардиолай не слышал. Призрачная фигура Рогатого растаяла без следа, а самого Збела наконец-то одолел сон без сновидений.

Проснулся он с рассветом, но позже жены. Фидан уже принесла воды для умывания и заплетала косу.

— Ты видела что-нибудь во сне? — спросил у неё Дардиолай.

— Да, — спокойно ответила она, — снова ту девушку. И женщину постарше. Там ещё мужчина был, летами, вроде, как отец. И парень. И котик.

Котик. Который даймон.

С котами Фидан впервые познакомилась в Аквинке. Жил один у Тектомара, рыжий, как сам хозяин «Бобра». Девушке поведали, что зверь этот полезный и на берегах Данубия редкий, хотя один легионер утверждал, что коты уже и на Германском лимесе завелись. Кот, коего Тектомар звал «наглой рыжей мордой», а дети обожали, Фидан понравился. Она как-то даже обмолвилась, что в доме, который для неё выстроит Дардиолай, непременно следует быть котику. Вынь, да положь.

— На ловца и зверь бежит, — пробормотал Дардиолай.

— Вроде, не совсем на ловца… — как-то неуверенно ответила Фидан.

— Так что эти люди? Ты говорила с ними?

— Я не уверена. Всё как-то быстро менялось. То одно лицо, то другое.

Дардиолай взглянул на неё недоверчиво.

Потом они спустились в обеденный зал таберны и Дардиолая расстался ещё с несколькими ассами за завтрак. Купили и овса лошадям.

А когда собрались продолжить путь, Фидан, выходившая со двора первой, со Снежинкой в поводу, вдруг остановилась.

— Что случилось? — спросил Збел.

— Это она, — прошептала жена, — та девушка.

Дардиолай вышел за ворота.

По улице и верно шла девушка, одетая в несколько туник, одна другой длиннее. Она куталась в плащ. Непослушные каштановые вьющиеся волосы выбились из-под платка. Девушка, как и Фидан, вела в поводу лошадь, но не такую ухоженную, как Снежинка, а заморённую клячу.

На лошади сидел, покачиваясь, мужчина лет сорока.

Дардиолай вздрогнул.

«Наткнёшься на христианина — избавься».

Рука непроизвольно легла на рукоять ножа.

— Дардиолай! — раздался женский голос позади.

Збел и Фидан оглянулись. За ними стояла женщина, на вид лет тридцати пяти, очень красивая, но строгая, она тоже куталась в тёплый зимний плащ, на голове покрывало.

— Прошу тебя, не делай то, что собираешься. Это не враг.

— Кто ты? — нахмурился Збел.

— Называй меня Софроникой. Мне нужно кое-что тебе рассказать. Вам обоим.

Глава XXXVII

Родная кровь

Это место он нашёл бы, наверное, и с закрытыми глазами. Слишком глубокий отпечаток оно оставило в его измученной душе.

Лес. Скалы. Маленькая неприметная пещерка.

Одинокая могила, занесённая снегом.

Тисса спит вечным сном, а он всё бегает, мечется. Пристало бы и ему здесь лежать, непогребённым костяком, поживой диких зверей. Те, кто был ему близок, ничего хорошего от него не дождались. И Дарсу спасли совсем другие.

Зачем он нужен? Почему ещё жив?

Ятрак не знал, откуда начался кровавый путь молодого волка, но, вот же ублюдок, прямо возле этого места пересёк реку. Будто в насмешку злые боги, что, похоже, вознамерились измерить пределы сил своей ещё не до конца поломанной игрушки, вывели Бергея именно сюда.

Помнишь? Смотри, не забывай, щенок.

«Не забуду. Никогда».

По пути на север он слушал Афанасия. Тот рассказывал Дарсе о своём боге и старался привлечь к беседам и других спутников. Миррина внимала с интересом, Бергей же рассеянно. Но кое-что запомнил.

Дескать, послал Единый Бог людям своего Сына и тот умер за их грехи, казнённый римлянами. Это было интересно. Раз римляне убили Сына Божьего, которого Афанасий называл то Учителем, то Спасителем, да ещё, как последнего раба, значит, Отец его отомстит «красношеим» и испепелит весь этот гнусный народ? Разве может быть иначе?

Афанасий, однако, возразил. Дескать, для Бога все едины, нет ни эллина, ни иудея. Всех он любит, потому и дал Сыну своему умереть на кресте. Бог милосерден и всепрощающ. Надо только попросить его о том, покаяться. И спасёшься.

О себе Бергей Афанасию не рассказывал. Только Дарсе излил душу. Упомянул Тиссу и её страшную судьбу. Не смог скрыть. Дарса девушку, конечно, хорошо знал, ведь была она подругой их сестры и вместе они пытались бежать из охваченной пламенем Сармизегетузы.

Тогда Бергей не смог сдержать слёз, и младший брат гладил его по голове. А потом проболтался Афанасию. Вот засранец малолетний, вообще не может держать язык за зубами. А пекарь после этого повёл разговоры об искуплении и прощении.

«Простить? Ну уж нет. Придёт расплата и людям, и богам. Я не стану ничьим рабом. Я найду тех, кто отравил мою кровь, по чьей прихоти становлюсь зверем. Это вы оборвали жизнь Тиссы, не я. Я убью вас всех».