— Она пообещала, что получит меня в любом случае, даже и после смерти, но я ей не дамся.

И всё. Больше ничего не сказала, не объяснила. Всегда переводила разговор на другое, а если муж лез с расспросами, когда они вставали на ночлег, просто начинала раздевать его, посмеиваясь.

Он видел, что ей на самом деле не смешно, но больше ничего так и не добился.

От Ледераты можно было ехать на север через Берзобис и перевал Тапы. По хорошей римской, чтобы им пусто было, дороге. Но здесь, на родной земле, Дардиолай уже и без помощи жены отчётливо видел — нужно не туда.

Они поехали в Дробету. Путь сопровождался неясными видениями. Фигуры людей всё ещё незнакомых, но уже не раз виденных в этих странных снах, кружились в танце теней. Кровавом. Смертельном. Дардиолай видел перекошенные лица. Слышал рык.

— Что-то случилось, — сказала встревоженная Фидан, — что-то нехорошее. Надо спешить.

В Дробету они приехали вечером. Закатное солнце позолотило вершины далёких гор, до которых добираться ещё не один день. Последние сегодняшние лучи оставляли длинные тени.

Фидан повидала уже несколько больших римских городов, Аквинк, Сирмий, Сингидун, Виминаций, потому уже ничему не удивлялась. Да и не дотягивала до них Дробета. Даже Виминаций её намного больше, там была долгое время ставка императора. Но именно в Дробете, как нигде прежде, чувствовался дух перемен, слом старого мира.

Римляне хозяйничали здесь уже весьма продолжительное время. Старые дакийские постройки затерялись среди домусов под черепичными крышами с внутренними двориками. Повсюду базилики. Колонны. Храмы.

Возле одного их них Фидан придержала Снежинку. Спешилась у каменного алтаря, что стоял не внутри, в целле, а снаружи. Римляне нередко так делали.

На алтаре имелось рельефное изображение с посвятительной надписью.

— Что здесь написано? — повернулась Фидан к мужу.

Говорила на латыни она уже бойко, а вот читать не умела.

— Минерве Превосходной посвятил меня Тит Анний Флорентин, трибун её легиона, — прочитал Дардиолай.

На камне была изображена женщина в шлеме и со щитом.

Фидан вдруг оглянулась, нахмурилась.

— Ты чего? — удивился Дардиолай и тоже обернулся.

Вечерело. Город готовился ко сну. Людей на улицах немного. Прохаживались патрули из легионеров. Возле вмёрзшей в лёд у самого берега баржи мальчишки катались с крутого склона. На них бранилась женщина, видно не могла дозваться домой.

В тени домов, позади Дардиолая и Фидан стояла одинокая фигура. Похоже, что женская.

— Не знаю… — пробормотала Фидан и снова взглянула на алтарь, — показалось…

— Что?

Девушка лишь помотала головой.

— Пойдём уже устраиваться на ночлег. Утро вечера мудренее.

Они без труда нашли мансион. Первый же спрошенный указал. Деньги ещё имелись, хотя и неумолимо таяли.

— Что дальше, Солнце? — спросила Фидан, прижимаясь к мужу.

Он откинул ей от глаз непослушную чёрную прядь и поцеловал в лоб.

— Что ты видишь?

— Девушку. Я уже видела её. Она, как будто, ждёт кого-то.

— Здесь?

— Наверное. Похоже, что здесь. Она была с тем мальчиком. И юношей.

Дардиолай прикрыл глаза в знак понимания, потом снова стал заворожено рассматривать огонёк масляной лампы. Ни к чему расспросы — как, откуда, она это знает. Он очень быстро учился принимать жену такой, какая есть и не удивляться. Пока ещё нередко посещала его мысль — «сговорились». В смысле — Фидан с отцом. Иногда этой мысли он посмеивался. Бывало, что и раздражался. Как будто «без меня меня женили».

— Это не та женщина, что смотрела на нас сегодня?

— Нет. Та, что во сне — моих лет. А эта постарше.

Глаза слипались, сегодняшний переход был особенно долгим и утомительным, торопились успеть в город засветло. Ко всему сказывалось это тягостное чувство вины. Будто камни к ногам привязаны. Никак Збел не мог отпустить всё, что случилось с ним. И потому здесь, на родине, ему было особенно тяжело. Он не хотел возвращаться к Залдасу. Не хотел выдерживать его взгляд, огрызаться в ответ на обвинения, не важно, справедливые или нет.

Фидан уже сладко сопела под боком, а Дардиолай всё не мог уснуть. В какой-то момент у него закружилась голова, будто хорошо он выпил. Пол с потолком норовил поменяться местами. Перед глазами поплыли тусклые цветные пятна и одно из них сформировалось в высокую мужскую фигуру в плаще, увенчанную оленьими рогами.

«Кто же меня так изощрённо проклял, что чада мои, суть — идиоты. Все до единого», — без предисловий заявил Рогатый.

«И я тебя снова рад видеть, отец. Случилось что?»

Мысль ворочалась лениво, медленно, будто в меду.

«Ни дня без напасти. Щенки разодрались. Ятрак совсем с ума спрыгнул. Тащит ко мне младшего».

«Разве это плохо? Он и должен был, разве нет?»

«Нет. Не так. Я ему велел избавиться от христианина и зловредного кота. А этот придурок наломал дров, каких не просили».

Вот теперь Дардиолай удивился.

«Какого кота? И крести… чего?»

«Христианина. Всё забываю, что ты у меня дока по части отрывания голов, а что у человеков там внутри тебе не интересно. Христиане, сын, это такой дождик. Вот прошёл он в горах и теперь подумай, что за ним воспоследует».

Дардиолай проглотил обиду. Тут бы впору закрыться, благо Залдас далеко и дверь не выломает. Но победило любопытство. Отец говорил о чём-то таком, чего Збел прежде слыхом не слыхивал. Кто такие хри-сти-ане? И что за кот? А потому послушно ответил:

«Потоп».

«Который всех нас смоет».

«В каком смысле — нас? Что же… и тебя?»

«Всех».

Рогатый голосом словно смертный приговор оглашал.

«Это что же… Напасть, вроде Залмоксиса?»

«Это, сын, хуже».

Збел некоторое время переваривал услышанное.

Залмоксиса, бога царей и воинов Дакии Дардиолай, вхожий в ближний круг Диега, а значит и самого Децебала, чтить был обязан. И чтил. Напоказ. А сам, хоть и не с молоком матери впитал, но всё одно с сопливого детства затвердил — враг этот для отца из числа сильнейших. Хотя и в прошлом. Сгинул он. Правда перед этим, с деятельным участием своего жреца Декенея сумел запереть могучего бога Сабазия в тюрьме из плоти, неувядающем полтора столетия теле, однако слабом, способном существовать лишь на Святой Горе. Сабазий не мог по своей воле покинуть тело Залдаса, кроме как убив его. То есть себя.

Ещё подростком, пытаясь осознать сущность того, кого звал отцом, Дардиолай задал вопрос — а почему же тот не освободится? Ведь он бессмертен. К чему держаться за ветхую оболочку?

А потому, отвечал Царь горы, способный заморочить кого угодно, представ и человеком, и Рогатым, что коли бросить всё, возвратившись в тонкий мир бесплотной мыслью, то вся его борьба пойдёт прахом. Ибо нет лучшего подарка для Змеи, чем устраниться на два-три века от суеты мира тварного.

«Хуже Залмоксиса…»

Залдас никогда не называл своего противника богом. Даже даймоном. Дардиолай вдруг подумал, что он ни разу не спросил отца — так кем же был этот великий обманщик, кого эллины уверенно причисляли к пифагорейцам. Для них это, впрочем, звучало почти, как гоэс. Великий колдун.

Может так и было?

«Кем был Залмоксис?»

Он ожидал какого-нибудь путанного заумного словоблудия, ибо прежде в рассуждениях отца о пифагорейцах мало что понимал, и потому просто обмер от нежданного ответа:

«Он был сродни твоему новому знакомцу».

«Какому?» — не понял Збел.

«Рабу Змеи, которого ты тащил за собой из Паннонии, да разбежались вы».

«Что?»

«Что слышал. Тот сукин сын, любитель чёрных одежд — суть стрикс, создание тьмы, пьющая кровь бессмертная тварь. Гоэс, способный отнимать и порабощать разум, умеющий стать другом каждому мужу, и любовником всякой жене. Таким и был Залмоксис».

Дардиолай потерял дар речи.