Теперь-то Миррина многое понимала в поведении Софроники, но, будучи девушкой неглупой, задумалась, а не в том ли причина, что книготорговку все соседи считали сагой, ведьмой?

Ан нет, Миррина вспомнила. Бывала Софроника в храмах Гермеса и Геракла. Заходила, да. Молилась ли? Возлагали ли подношения на алтари? Этого девушка не знала.

Сама она была с малолетства матерью приучена молиться Артемиде Лохии и Гераклу Элевтерию.

С последним-то понятно. Освободителю молятся все рабы. Ну, может, кроме тех, кто долю свою почитает счастьем. Немало таких.

А вот почему Артемиде…

В Филиппах на стенах акрополя имелась посвятительная надпись в её честь, но храма не было. Однако, мать говорила:

— Наше дело — послушание. Будешь прилежна, проживёшь в покое. А как подрастёшь и начнёт тебе сын хозяйский или ещё кто подол заворачивать, тут уж, глядишь, и не оставит тебя милостью Лохия. Понесёшь и родишь легко.

Вот так. Будь послушна, ноги раздвигай, Родовспомогательница будет к тебе милостива и проживёшь в покое. Такая рабская и женская доля.

До того не дошло. Когда Софроника услышала из уст Миррины молитву к Лохии, только хмыкнула, но ничего не возразила. Лишь однажды сказала с улыбкой, мол, молись, Миррина, Афине. Но прозвучало это будто в шутку. По крайней мере, так девушке показалось.

В общем, жизнь её у Софроники сложилась так, что слова, обращённые к богам, с языка слетали легко и никаких душевных струн не затрагивали вовсе. А вот теперь, слушая молитву Афанасия, Миррина ощущала внутри странное, необъяснимое беспокойство. Будто-таки звенели некие невидимые струны. Было это чувство непонятным, даже тревожным, но каким-то… притягательным. Влекущим. И вдохновлённое лицо пекаря не оставило девушку равнодушной.

За время путешествия он не раз заводил с ней и Дарсой разговоры о своём боге. Мальчик слушал с большим интересом. Миррина тоже не пропускала слова пекаря мимо ушей, но, как видно, прежде не примеряла к себе. До сего момента.

Миррина не знала, что разговор о крещении у Афанасия и Дарсы уже состоялся и при нём присутствовал Ксенофонт. И мальчик твёрдо заявил, что желает прежде встретиться с Залдасом. Он должен узнать суть пути, что предначертан ему тем, кто приложил к созданию Дарсы столько усилий. К огорчению пекаря, кот одобрил сей выбор. Долго они с Афанасием спорили, но в конце концов христианин признал, что решение должно быть полностью осознанным.

Осталась на двоих одна лошадь. Была она перепугана насмерть, фыркала, шарахалась, ногами переступала. Долго пекарь её успокаивал, пока Миррина металась по мансиону, собирая вещи.

Их телега была сломана. Расшвыривая ауксиллариев, оборотень одним из них сломал колесо. Ни починить, ни поменять сейчас невозможно.

Верхом Миррина заставила сесть пекаря. В драке он крепко приложился головой и его мутило. Сама пошла пешком, ведя кобылу в поводу. Навьючили бедняжку поменьше. Только самое необходимое взяли. В первую очередь деньги Луция. Их пока что хватало. В Дробете можно ещё лошадь купить и прочие запасы пополнить.

Вышли до рассвета, зная лишь примерное направление. Двинулись по улицам городка так, чтобы избежать встречи с ауксиллариями из крепости. Афанасий был уверен, что они снова появятся. Он не знал, что при попытке захвата «опасных преступников» присутствовал префект, коему удалось спастись и теперь он стучал зубами, не в силах отдавать приказания. Воля его, как и всех воинов, что сумели вырваться, полностью парализована неизбывным ужасом. Потому никто беглецам не встретился.

Оставалось надеяться, что Тзир не обманывал и до моста совсем недалеко. За ним уже и Дробета.

А там дальше разберёмся.

* * *

Еловые ветки нависали над головой, с них то и дело сыпался снег. Только слегка заденешь одну и вот уже вниз срывается целый водопад.

Дардиолай не отворачивался. Он охотно подставлял лицо под ледяной поток. Холода он никогда не боялся. А сейчас особенно.

В Паннонии бьющая в лицо метель раздражала. А в Дакии он готов был радоваться и ей. Он вдыхал родной воздух жадно, словно утопающий, которого спасли из воды в последний миг. Будто пьянел. Всё было таким же, как и прежде. Замерли под снегом вековые дубы, молчали горы, укрытые белым одеялом. Ровесники вечности. Что им людская жизнь? Краткий миг, один вздох.

Дардиолай и Фидан пересекли Данубий возле Ледераты, по льду. Можно было и подальше проехать по римской дороге, но Збелу уже не терпелось вновь поцеловать родную землю.

Она казалась прежней, но только на первый взгляд. Дардиолай вдруг понял, что не чувствует себя её сыном. И не она отвернулась от него. Не она предала. Он сбежал, поджав хвост. Ещё тогда, когда поехал в войско Диурпанея, чтобы «славно умереть». Вместо того, чтобы продолжать борьбу в одиночку, зная, что ничего уже не изменит. Это ведь тоже было своего рода бегство, как он только теперь понимал.

Он предал Дакию в том сарае, где Гай Помпоний показывал ему рабынь, а он не сделал ничего, чтобы избавить хотя бы одну из них от уготованной им участи.

А теперь как показаться людям, кто остался? Вот он, бывший славный герой, первый меч страны. Жив и здоров, всё у него в порядке.

Что сказать вдовам и сиротам, кто надеялся и не дождался ни избавления, ни возвращения мужей, сыновей, братьев.

Смиритесь и живите? Я вот смирился и живу. Только вот зачем?

«Ибо явлена мне была великая цель Отцом моим и богом. Та, что выше ваших земных горестей. Борьба с тьмой века сего».

Тьфу, мерзость какая. Даже думать о таком противно.

А о чём ещё? Кто дал Фидан такую великую силу, что смогла преодолеть небывалые чары и вернуть его душу? Затем, чтобы уехать подальше отсюда и зажить себе спокойно, и забыть обо всём?

Нет, так не бывает. Значит, отец был прав, и его ждёт пострашнее испытание. Битва с врагом, что сильнее римских легионов. Выходит, так.

Что же, придётся это принять. И сколько бы ни встретил он теперь вдов на родной земле, пусть плюнут ему в спину и проклянут. Будут в праве. Ему остаётся лишь надеяться на искупление. Каким бы оно не вышло.

И потому Дардиолай уже не сопротивлялся, когда слышал голос Залдаса. Теперь он был везде. В шелесте заледенелых веток, в шуме ветра над горами. Горел костёр, в нём трещали поленья, и в том он слышал голос Отца.

Остановить его сейчас могла только Фидан, его Солнце.

А если бы она и правда вцепилась в него, принялась кричать, что не выдержит, что не затем во тьму ныряла, чтобы вдовой остаться после краткого мига счастья, что хочет жить как все, в своём доме, любви и покое?

О, вот это стало бы для него страшнейшим испытанием. Выдержал бы? Или бы повернул коня, чтобы ехать на полдень, или на полночь, всё равно куда, лишь бы в ту землю, что может стать им домом, где родятся дети?

С мыслями-то об искуплении за то, что жив, это страшный выбор.

Но Фидан даже не пыталась его отговорить. Само спокойствие. Никаких следов недуга не осталось. Времена показывала ему, будто забавляясь, как выросла её колдовская сила.

Может, она не понимала, что призывает его Отец вовсе не для праздного сидения в безопасной лености?

Нет, Дардиолай был совершенно уверен, что у жены нет никаких иллюзий. Не понимал откуда, но знал.

Он понимал, что Фидан стала проводником голоса могучего духа, незримого властелина этих мест. И по её спокойному поведению догадывался — Залдас показал ей нечто такое, что кого угодно отрезвит, пресечёт на корню наивные мечты о личном счастье.

Ни разу Фидан не завела разговор о будущем. Будто не было у них этого будущего, и она знала о том. Словно за дарованные им мгновения счастья будет спрошена цена. Высокая. И Фидан уже согласилась заплатить её. А потому спокойно следовала за мужем. Хоть к Залдасу, хоть на край света.

Дардиолай допытывался, что же такого сказал или показал ей отец, но добился лишь одной фразы: