Мальчик у Ключницы или у Рогатого — это неизбежная война, хаос в тонком мире. Мало никому не покажется.
Дарсе грозило рабство и калечащий нож. Он оставил бы ему жизнь, но, скорее всего, сделал бы мальчика бесполезным и для создавшего его, и для той, что развела столь деятельную самозащиту.
Неужели всё шло по плану, пока на пути Дарсы не возник, совершенно случайно, Палемон?
Вот в это верить не хотелось. От одной этой мысли впору сесть и самому завыть на луну.
За месяцы в котовьей шкуре Кадфаэль преисполнился прежде непонятной и недоступной ему, существу бесстрастному, эмпатии. Этого странного свойства смертных. И теперь он хорошо понимал Палемона, который при их недавнем свидании в тонком мире выглядел совершенно подавленным от осознания своего бессилия.
Ятрак применил некий артефакт Залдаса, какую-то удавку, сковавшую мальчика по рукам и ногам. И сейчас он бежит за наградой. Уверен, что получит её, ибо сообразил — важнее младший. Старшему не стать вровень с ним.
Но чего же ему спокойно-то не ехалось? Ведь получил бы эту самую награду и так. И многие люди остались бы живы.
Несколько месяцев назад Кадфаэль понять бы этого не смог. Он прочитал бы в поисках ответа все книги мира и даже, когда тот сотню раз оказался бы прямо перед его носом, ангел не смог бы увидеть.
Но не теперь.
Вот сейчас он понимал. Всё дело в страстях, что движут смертными. Плохо ли, хорошо ли — ныне не так уж важно. Они есть.
А теперь и у Кадфаэля. Навсегда? Он не знал этого, но определённо был рад, что может чувствовать эту злость. Что не взирает на безобразия и несовершенство мира смертных с холодным равнодушием.
Палемон рассказал ему о том, что Ятрак пытался избавиться от Бергея, доставка которого к Рогатому так же сулила ему почести и похвалы. Почему он это сделал? Сошёл с ума? В некотором смысле — да. Обезумел от неразделённой страсти. Пытался изнасиловать Миррину.
Выслушав эти новости, Кадфаэль во всей красе явил то, чем с некоторых пор наслаждался — страсть. И ярость.
Его витиеватой и многоэтажной тирадой в адрес «блохастого сукиного сына» Валерий Катулл бы заслушался, а потом непременно поспешил бы записать.
Делай что должен и будь, что будет.
Ныне Кадфаэль склонялся к стоицизму. Более всего эта школа подходила к текущему моменту. Путешествие из Эгеты на священную гору Когайонон получалось непростым. Бежать по зимнему лесу, на четырёх лапах, да ещё и пытаться обогнать остальных. Что же, венок заслужит только тот, кто одержит настоящую победу. Сможет преодолеть себя.
Подобные рассуждения придали сил всего лишь на пару часов. А дальше снова захотелось есть, и лапы налились тяжестью. Ксенофонт решил немного передохнуть. Он устроился на ёлке, так, чтобы густые ветки закрывали его от снега. И принялся читать по памяти «Одиссею». Пожалуй, она подходила к его нынешнему настроению.
Ксенофонт поклялся, что прочитает только половину первой песни, и снова в путь. Но вспомнил госпожу Афину, её библиотеку и беседку с розами, а потом и солнечные деньки в Македонии. И почувствовал, что засыпает.
Кошачье тело и обострённое чутьё охотника разбудили его прежде, чем он смог что-либо осознать своим разумом существа из тонкого мира.
Запах крови.
Он открыл глаза и тут же увидел финал трагедии. Лисе посчастливилось подкрасться к зайцу и даже удалось схватить его. Видать прохлопал косой ушами. Но отчаянно защищался и ударил рыжую задними лапами, отчего она врезалась в заснеженное дерево.
Заяц не ушёл без ущерба, у него на боку появилась широкая багровая кровоточащая полоса от когтей. И лиса тоже пострадала, её здорово пришибло, но отступать она не собиралась, вечный поединок между жизнью и смертью продолжался.
Ксенофонт, сжавшись в комок, наблюдал за происходящим сверху. Вот лиса вложив последние силы, бросилась к зайцу, тот прыгнул в сторону. Но рыжей сегодня везло больше. Она извернулась и вцепилась косому в горло. Через мгновение для него всё было закончено.
Но колесо Фортуны вертится хотя и медленно, но постоянно, не останавливаясь ни на один миг. Тот, кто считал себя победителем и прикидывал, как будет пользоваться свалившейся на него удачей, уже сидит в сторонке и считает убытки. Игрок ошибается и его выигрыш тут же уходит к победителю. Проигравший полководец становится пленником и идёт позади колесницы триумфатора.
На лису, будто камень с неба, упал Ксенофонт. Рыжая оскалилась, защищая добычу. Она впервые видела такого странного зверя. Серый лохматый мех, горящие жёлтые глаза. Ксенофонт зашипел, у лисы не осталось сомнений в его недружественных намерениях.
Они схватились, покатились по снегу. Ксенофонт драл рыжую задними лапами. Лиса дотянулась зубами до кошачьего уха.
Хвостатый философ оказался проворнее. А может просто отчаяннее и голоднее. Лиса заскулила и отпрыгнула, признавая поражение. Ксенофонт ещё больше распушил хвост и грозно утробно заурчал в сторону поверженного противника. Лиса решила поскорее сбежать с поля проигранной битвы.
Ксенофонт принялся пировать и объелся. Потом с полным брюхом тяжело залез на дерево и задремал. Спал он совсем немного. Одиссея продолжалась.
Глава XXXVI
Родная земля
— Что нам делать, дядя Афанасий?
— Уходить надо, дочка, — ответил пекарь, глядя на тело Тзира, — прямо сейчас. Скоро сюда целая толпа вояк заявится. Утром они похрабрее станут.
Вот только-что он вздыхал, мол бросать павших без погребения — не по-христиански, но теперь сам себе противоречил, оттого выглядел несчастным.
Тяжёлых ран пекарь избежал и, хотя смотрелся изрядно помятым, но более-менее оклемался. Во всём злополучном мансионе только они с Мирриной и остались живыми. Кто смог — бежал, включая хозяина и прислугу. Прочие уже не могли встать.
Ретемер, пострадавший поболее пекаря, ушёл на своих ногах, но участь его была незавидна. У Миррины по спине холодок пробегал, как только она задумывалась об этом. Вот вроде человек-то совсем малознакомый, но с ним случилось такое, чего она бы и врагу не пожелала.
Может, Афанасий смог бы помочь. Девушке, конечно, рассказали, как её саму лечили. Но там были ещё Дарса и Ксенофонт. А теперь их нет. Пропали оба.
Но среди погибших, коих оказалось просто ужас, как много, ни того, ни другого не оказалось. А потому Миррина твёрдо решила, что оба живы.
Подумав, она заявила пекарю, что Дарсу, верно, похитил Ятрак и в таком случае кот его храбро преследует.
Афанасий на это улыбнулся, хоть и через силу, и сказал, что она — молодец. Надо верить. Вера способна горы своротить.
А зачем Ятрак похитил Дарсу? Ну, тут всё просто — к Царю горы его притащит, как и собирался.
Что же мешало ему это сделать без всей этой бойни?
Тут Миррина вынуждена была признать, что это она всему виной. Она мешала.
Эти взгляды и словечки…
Она в отчаянии произнесла это вслух.
Афанасий покачал головой.
— Не вини себя, дочка. Слаб его дух. Немало таких. Кого женские прелести сводят с ума, иных вино, кости, или другие соблазны. Ты ведь взглядов или слов призывных ему не дарила, даже и ненароком перед ним не заголялась. Вот и не терзайся. Только его здесь вина. Твоей нет.
Всё у оборотня пошло не так, как ему, верно, хотелось. Но если бы позабыл он о своём долге и просто сбежал, может, Дарса к утру бы нашёлся?
Подождать утра?
— Нет, нельзя, — твёрдо заявил Афанасий.
Да, она это понимала. Что же, придётся действовать, как решили.
Вдвоём они перетащили всех покойников в обеденный зал залитого кровью мансиона, сложили рядом. Это отняло немало сил, и заняло прилично времени. Афанасий, понимавший, что надо спешить, всё же не смог переступить через себя, и прочитал над ними молитву.
Миррина слушала, пытаясь вникнуть в значение таких простых и понятных слов, сложенных, однако в завораживающее сочетание.
Девушка вдруг поймала себя на мысли, что за всё время служения у Софроники, ни разу не видела, чтобы та участвовала в шествиях и общественных молениях. Патронесса не посещала храм божественного Августа и Августы Ливии. Не зналась с поклонницами Исиды. Не ходила в священную рощу Сильвана, где по дням сего бога больше трети города собиралось. Не возжигала курильницы возле ларов, да и не имелось их в её доме. Это, впрочем, не было странностью для Миррины. Даже её прежний хозяин, римский гражданин, между прочим, не молился ларам, ибо был эллином.
