— Но что я могу сделать?

— Немногое, — улыбнулась ей Афина, — но в простых житейских ситуациях надо сохранять хладнокровие и храбрость, подчас куда большие, чем в сражении. Нас всех ждёт тяжёлая битва. И никто не спросит, готова ли ты к ней. У Луция нет руки, а ты и меч ни разу не держала. Вот только это не важно. Я хотела другой судьбы для вас. Но, видно, иного не дано. Встаньте с Луцием рядом. И с нами. Плечом к плечу.

— Встанем… — шёпотом, но твёрдым голосом проговорила Миррина.

— Я не прощаюсь, — сказала Афина.

И тут же исчезла, мгновенно растворившись в воздухе.

Глава XXXV

Одиссея

— … Вот дак, б’ат, всё и ездием по гоам. Магциалу прямо как вожжа под хвост попала, собсеб помешался на этой гое дугацкой, — рассказывал Авл Назика, — весной искали у Капилны и Тилиски, чегез Боуты уже газа четыге пгошли. Ничего там нет. Дак од не удибается. Идиде, говогит, ввег по течедию. Даб, где Децебал убивси. Ну вот и пошли.

Старые товарищи оказались в особом нумере, который Гай Целий Марциал создал, чтобы найти священную гору даков. Получив на то личный приказ цезаря, давно покинувшего Дакию, и немалые полномочия от наместника, бывший трибун Тринадцатого, собрал в один отряд несколько отличившихся бойцов из разных легионов, вспомогательных когорт и ал.

Гай Целий, закончив очередную ступень «трёх служб» всадника, согласно обычному порядку вещей должен был получить должность префекта алы, но тут в один узел завязались сложные взаимоотношения цезаря с племянником, явные заслуги Марциала в качестве главы фрументариев и его ошибка, когда он доказал Траяну, что никакого ликантропа не существует. Причём именно в тот день, когда несуществующий оборотень растерзал целую толпу ауксиллариев.

В общем, не то возвысили, не от отставили подальше, и стал Гай Целий не префектом алы, а бенефициарием проконсула. Начальник с особыми, но размытыми полномочиями, не вписанный в строгую иерархию воинского командования.

Нумер возглавил Сальвий Бесс. Все друзья его поздравляли. Тит Лонгин, ныне отставник, достопочтенный декурион канабы, прямо дифирамбы пел. Даже Тиберий Максим, бывший командир, летом письмо прислал с поздравлениями.

Однако Сальвия очень скоро будто подменили. От многочисленных забот и неудач его некогда бесшабашную натуру словно стёрли. Он с каждым днём становился всё менее разговорчив, не шутил, не травил байки.

Когда он снял шлем, Луций обнаружил, что у Бесса не хватает половины уха.

Нумер искал ликантропа и священную гору Когайонон, за девять с лишним месяцев, не преуспев ни в том, ни в другом. Зато почти в каждом селении нумерарии были вынуждены постоянно оглядываться. Даже до ветру в одиночку опасно отходить.

Недобитые и немирные даки, которые и после битвы при Поролиссе ещё каким-то образом в провинции оставались, уже не могли собраться с силами и нанести «красношеим» крупный вред, например, кастелл какой спалить. Но всё своё внимание перенесли на рыскающий по горам нумер. Отчего отряд, к осени уже дважды почти полностью обновился.

— В кодце лета, где-то в августовские доды, влетели мы, бгат Луций, в сабую огкову жопу. Таб ужас, что было, — рассказывал Диогену Гундосый, — такой суговой гезни я в жизди не видал. Скажи, Гдей.

— Да уж… — буркнул Балабол, — пока некоторые дрочили себе под тёплым солнышком, мы тут в такое говнище нырнули, что в книжках твоих ни в жисть не напишут.

— Что случилось-то? — спросил Диоген.

Он отметил, что и Гней Прастина тоже своё прозвище уже не очень-то оправдывает. Стал ещё мрачнее, ещё злее. Как поведал Авл, начальство радо держать его подальше от своих глаз, ибо иначе за полную утрату всякого почтения к вышестоящим, Балабол был бы уже раза три запорот до смерти. А так некую пользу приносит.

— Один хер из самой жопной дыры Марциалу насвистел, будто среди доходяг завёлся оборотень. Вот он нас и кинул с ним разобраться, — объяснил Балабол.

Понятнее не стало. Луций повернулся к Авлу Назике. Тот шепнул:

— Дыга — это гудники к западу от Апула. Туда согдали дех, кого живьём похватали после дела у Поголисса.

— А что за хер-то?

— Да надсботщик, сукид сыд… Из-за него мы к’епко вт’яли. Пгиехали, а таб д’ака в сабоб гасгаге. Доходяги-то всбудтобались и давай бсех кигками губить, да зубами гвать.

— Сальвию там ухо откусили?

— Отож, — оскалился Балабол, — ухо, это ещё что. Вот чтобы тебе понятно стало, представь, что при Тапах, Сармизегетузе, Красной скале, Поролиссе всего страху-то, как в «волчатнике» с новенькой девкой.

— В каком смысле? — не понял Диоген.

— А в таком, друг дрочила, что она тебе чмокает, а ты переживаешь лишь о том, как бы хозяйство-то не откусила. Вот и весь страх.

— Вот как, значит… — проговорил Диоген, пытаясь представить, это как надо было напугать Балабола, чтобы он этакие сравнения приводил в отношении сражений, в которых Луций едва не тронулся умом.

Он невольно посмотрел на культю. Гней Прастина перехватил его взгляд и мрачно проговорил:

— Тебе повезло.

— Ты, вроде, целый, — злобно процедил Луций, которого задело это «повезло».

— И что? Ты чего тут только что пел? Как ты жил? Бабу завёл? Ходил, сука, по театрам? По библя…

— Кончай ртом срать, Гней, — буркнул один из незнакомых Луцию нумерариев, слушавших разговор.

— По библям и текам, этим вашим, — закончил мысль Балабол, — а я каждую ночь теперь вижу, как этакая волосатая тварь с говнищем изо рта меня заживо жрёт.

— Таб свалка была, — мрачно добавил Гундосый, — без стгоя, без нихега. А потом оказалось, что Гаю Тегентилию, ты его не здаешь, башку откусили нахег.

— Откусили?

— Ага. Я видел, к’аем глаза, од с одним по земле катавси, тот ебу зубами в шею впився, сука. А потоб башку отг’ызеддую дашли.

«Зубами в шею…»

Луция передёрнуло.

— Там, на рудниках, был… стрикс?

— Кто? — не понял Балабол.

— Люди там были, — ответил Луцию доселе молчавший Сальвий Бесс, — рабы, доходяги. До последнего края дошли, себя не жалели. Вот и рвали… Зубами…

Он невольно коснулся ополовиненного уха.

«Себя не жалели».

Выходит… не только чёрным колдовством… так можно?

— А что оборотень? — после продолжительной паузы спросил Луций, — он и правда там был?

— Кто ж его знает? Может и был. Только не оборачивался. Не видали там ничего такого.

— А что же надсмотрщик, который донёс, соврал, выходит?

Бесс пожал плечами.

— Он сказал Марциалу, будто на рудниках рабов мутит некий Дардиолай, известный в Дакии рубака. Он и есть оборотень.

— А Гай Целий уж даслышад был, — добавил Авл Назика, — здабедитый сукид сыд. И вегно, обоготедь.

— Да мы и сами дознались, — негромко проговорил Балабол, — когда гору искали. Логово у них на этой горе.

Он посмотрел на Бесса и с ожесточением проговорил так, будто не в первый раз втолковывал начальству некую истину, какую оно слушать не желает:

— Логово! Это значит — не один он там. А мы почти с голой жопой!

— Ты предлагаешь бегать по горам когортой? — устало спросил Бесс, — сначала найти надо.

Луций наклонился к уху Авла Назики и шёпотом спросил:

— Дознались?

— Гдей языки газбязыбать натаскавси, — ответил тот, — ст’асть, как убело. Будто только теб и задибался бсю жисдь. Собсеб озбегел.

Луций покосился на Балабола. Гундосый меж тем продолжал:

— Од потоб и вызнал от оддого габа, коего живым взяли, что сукид сыд — дикакой де Дагдиолай, де обоготедь. Звать его да сабоб деле — Котис Хват. При Поголиссе по башке пгиложили, да живедьким кинули под зеблю.

— Потом-то, в той драке, убили его? — спросил Луций.

Гундосый пожал плечами.

— Х’ен его здает. Ибя выздали. А тело кто укажет? Оди же таб, в тебдоте гогу г’ызли. Лиц-то и не видали.