— Стреляй!

Прогудела тетива. И ещё одна.

Рёв раненного зверя.

Один из оборотней от очередного удара кувыркнулся куда-то в тень. Другой, наконец-то, обратил внимание на новых действующих лиц драмы. Повернул оскаленную морду к охотникам и взревел так страшно, что ещё один из сирийцев, взвизгнул и, выронив лук, бросился наутёк.

Калвентий увидел, что из плеча оборотня торчит стрела. Тот махнул когтистой лапой и сломал древко, оставив наконечник с торчащим обрубком в ране. Снова зарычал.

Ретемер очень боялся умереть обоссаным, а всё к этому шло. Он пробирался вдоль стены в тени, заходя сбоку. Ликантроп, расставив лапы, очень громко, так, что и в кастелле, верно, слыхать, сообщал, что он думает об этих ваших дурацких стрелах. Пока Ретемер крался, их в оборотня попало ещё две. Треть сагиттариев дала дёру, другая оцепенела, остальные растягивали луки.

Ещё одна стрела прямо в широченную мохнатую грудь.

Оборотень взвыл и, рывком отшвырнув стол, бросился в атаку. Тут уж все стрелки завизжали и показали спины, да только в дверях столкнулись.

Калвентий сунул в морду волка табуретку и заученным движением достал мохнатого клинком.

Табуретка полетела налево, а сам иринарх направо.

Оборотень взвыл ещё громче и в этот момент Ретемер, атаковав с тыла, всадил ему в спину меч совершенно беспрепятственно.

Ликантроп с разворота махнул лапой и влепил бывшему гладиатору по роже тыльной стороной ладони. Если так можно сказать про когтистую звериную лапу.

Хатту хватило. Его будто кузнечным молотом приложили. Он отлетел назад, приложился спиной о стол и развалил его. Ликантроп шагнул к нему, но тут перед мохнатой тварью возникла другая такая же. Второй очухался.

Они снова сцепились, закружились.

Ретемер поморщился. Меч он не выпустил, но встать не мог. Вдруг кто-то подхватил его подмышки и потащил прочь из зала.

Ретемер нечленораздельно промычал. Соображал он плохо.

Один из оборотней опять куда-то отлетел, а другой бросился за сбежавшими ауксиллариями. Скрыться удалось не всем, одного, толкаясь, у двери уронили и что-то ему сломали. Он полз через порог и выл. Ликантроп выскочил за дверь, наступив на бедолагу. Что-то хрустнуло, тот захрипел.

Снаружи сирийцы и наёмники Калвентия, вереща, хватали лошадей. Те испуганно ржали и метались. Кого-то уже затоптали. Кому-то оборотень первым же ударом буквально снёс голову с плеч.

Один из наёмников тащил подмышкой брыкающегося мальчишку. Тот орал. А отловивший его охотник не видел, что творится у коновязи таберны. Он появился из-за угла и нос к носу столкнулся в рычащей оскаленной мордой. Завопил, мальчишку выпустил и бросился наутёк.

Оборотень за ним не погнался. Глухо рыча, он нависал над Дарсой. Тот пятился. Испуганный, бледный, он, тем не менее, не кричал. Пытался угадать, кто перед ним. Ужасный шум драки он, конечно, слышал. Да вся Эгета слышала. И о том, что происходит нечто очень скверное, мальчик сразу сообразил.

Оборотень, истыканный стрелами и, казалось, не замечавший этого, глухо рыча, потянулся когтистой лапой к шее, вокруг которой был обвит шнурок. Дёрнул за конец. И тут Дарса понял, что это не Бергей и ничего хорошего ему этот жест не предвещает. Закричал, но не от ужаса, а, скорее от ярости, и вскинул руку раскрытой ладонью вперёд. Между ним и Ятраком возникло мерцающее сияние, призрачная фигура Палемона. А позади оборотня закрутился огненный вихрь.

Ятрак формирующийся вход в дромос не видел, но назначение жеста Дарсы угадал. Ему рассказали о бойне в Филиппах.

Стремительным кувырком оборотень ушёл в сторону и скрылся во тьме.

Дарса растерянно оглянулся.

— Слева! — воскликнул Палемон.

Мальчик рывком повернулся туда, но было поздно. Витой шнурок со свинцовым грузиком ударил, как плеть, захлестнул шею Дарсы и сразу сам собой затянулся. Мальчик захрипел и обмяк.

Оборотень возник из тьмы и закинул его на плечо. Ударом лапы походя смахнул в сторону летящий прямо в рожу серый комок шерсти и бросился бежать.

Ксенофонт ударился о стену дома, упал на снег, зашипел и на мгновение выгнул спину дугой. Прижав уши, метнул быстрый взгляд на таявшую фигуру Палемона и бросился в темноту.

По мёрзлой земле стучали копыта, кто-то из ауксиллариев сумел выбраться из этой бойни. На снегу стонали раненные. Пятеро располосованы когтями. Никто не мог им помочь, они истекали кровью. У одного практически отсутствовало лицо. Другой скорчился в позе младенца, у него не было кровавых ран, кольчуга помешала, но Ятрак отбил ему все потроха так, что не спасла ни она, ни стёганная субармалия. Возле самой двери таберны валялась оторванная рука. Её бывший обладатель куда-то полз, не соображал, что делает.

У коновязи лежала лошадь, она была ещё жива, но уже кончалась, шея располосована, весь снег вокруг красный. Она негромко ржала, вернее жалобно повизгивала. А рядом стояла ещё одна, целая и невредимая. Она не сумела вырваться и убежать, её колотила дрожь, и она буквально криком кричала от ужаса.

Двое раненных были ещё живы, когда дверь отворилась и на пороге возник ещё один оборотень. Глухо заворчал, втянул носом морозный воздух. И, прихрамывая и сутулясь, побежал в ночь.

Глава XXXIV

Бессилие сильных

Миррина в отчаянии металась по опустевшему мансиону. Впервые в жизни она растерялась так, что собой не владела. Она бежала на кухню, хватала там первый попавшийся кувшин, приносила его в обеденный зал. А потом вспоминала, что ей нужно было взять хороший кусок льняной ткани, а одного кувшина с вином мало. Пока она искала подходящую тряпицу, сразу забывала, куда поставила ойнхойю. И, наверное, надо нагреть воды. Но очаг погас, его нужно снова разжечь.

У неё опускались руки. Хотелось просто сесть на пол и заплакать.

Она впервые оказалась в подобной ситуации. Осталась одна, без помощи. Все служанки из мансиона разбежались, и хозяин куда-то пропал. После этакого побоища трудно было ожидать чего-то иного.

Она видела лишь финал драки. Когда очнулась, услышала истошные вопли, рычание, вой, но вместо того, чтобы в ужасе забиться пол кровать, первым делом огляделась в комнате, в поисках хоть чего-нибудь, чем можно вооружиться.

Масло в лампе ещё не прогорело. Глиняную плошку чудом не разбили, а то бы пожара не миновать.

Ничего подходящего она не нашла, зато обнаружила, что сидит на холодном полу со смятой туникой, задранной до пупа.

Этот ублюдок шарил своей ручищей… там… Что он ещё успел сделать? Девушка почувствовала, что от стыда, унижения и отчаяния лицо её пылает, как при лихорадке. По щекам потекли слёзы. Но рыдать и страдать сейчас не время. Снаружи кого-то убивали. Очень громко и страшно.

Она расправила подол, подтянула сползшие длинные шерстяные носки, в которых легла спать, сунула ноги в свои башмаки-калцеи и выглянула наружу.

Перила второго этажа сломаны. Атрий залит лунным светом. И почти в самом его центре лежал человек, которого она сразу узнала. Это был Тзир.

Миррина бросилась к лестнице, спустилась и подбежала к лежащему, присела рядом с ним на корточки.

Дядька распластался в луже крови лицом вниз. Она с трудом перевернула его. И едва подавила рвотный позыв. Рубаха Тзира разорвана от плеча до пояса, и вся почернела от крови. Грудь пересекали четыре кровавых борозды, таких глубоких, что внутренности видать.

Он был мёртв.

Сердце Миррины бешено колотилось. Из-за двери неслись душераздирающие вопли и жуткое рычание. Деревянные стены содрогались от глухих ударов, будто какой-то силач с размаху бросал в них тяжеленные мешки с песком.