— Мне жаль, девочка моя.

Из глаз Миррины брызнули слёзы.

— Главное — не обнимашки, а возможность общения, — глубокомысленно заявил кот, запрыгнув на бревно поближе к огню.

— Ты, как всегда, премудр, Кадфаэль, — улыбнулась Софроника, — но сам ведь любишь, когда чешут за ушком.

— Я стараюсь находить маленькие радости во всём. Даже в нынешнем моём незавидном положении.

— Ты молодец, я вовсе не осуждаю тебя.

— А я не совсем понял, про алтари… — пробормотал Дарса.

Афина повернулась к нему.

— Всё дело в том, мой мальчик, что хотя Договор и не ограничивал нас тогдашними теменами, но запрещал уничтожение чужой сущности. Договор был скреплён тайным именем Творца и нарушение его чревато необратимыми искажениями ткани бытия. Некоторые таковы, что их осознать-то можно лишь спустя века.

— Я не понимаю, — признался мальчик.

— Проще говоря, вот, что разрешено — люди, что поклоняются даймону, могут собрать огромное войско, вторгнуться к соседям, убить там всех и поставить свои храмы. Или даже не убивать, а просто запретить жертвы и молитвы тамошним богами.

— Да, — подал голос Палемон, облик которого не изменился, — грабить, убивать, насиловать, это вполне по-человечески. Если ты даймон — пусть твои жрецы сожгут чужие храмы, поставят везде твои — и ты успешный, даже уважаемый даймон. Всё в рамках Договора.

— А что же тогда нарушилось, раз это не запрещено?

— Ты верно слышал от своего наставника, что Александра называли сыном Зевса?

— Да.

— Конечно, никакой Зевс не ползал в облике змея между ног Олимпиады, — сказал Палемон.

Софроника аж поперхнулась от этих слов.

— Да ладно, — беспечно заявил Палемон, — он взрослый парень уже. Почти.

— Ну, в общем, да. Она начала это говорить уже после Египта.

— Точно? — переспросил Ксенофонт, — не раньше?

— Точно.

— А что случилось в Египте? — спросила Миррина, которая немного успокоилась и с большим любопытством слушала рассказ.

— Тот, кто с древнейших времён зовёт себя Богом Грозы, вселился в Александра. Далеко на востоке, в Индии, это называют нисхождением. И вот в таком виде царь явился в оазис Сива, в святилище Сокрытого Солнца, Амона. И узурпировал его сущность. Не убил, но заместил собой. Нашёл способ. Жрецы Амона провозгласили Александра его сыном, а тот нарёк этого даймона Зевсом. Вот всё и сломалось. Правда не все это поняли, ведь Договор формально не был нарушен.

— То есть… — Дарса хмурился, пытаясь осмыслить услышанное, — один бог просто назвался именем другого? И всё?

— Если не углубляться в тонкие детали, которые смертному сложно понять, то — да. И всё. Наш мир затрещал по швам.

— Почему? Это же просто имя. Слово.

— Имя, мой мальчик, имеет огромную власть. Скажем, римляне больше всего боятся, что кто-то узнает тайное имя Рима.

— Даже такое есть?

— Да. А наш мир потому и называется «тонким», что для него вот это, сродни землетрясению. Бедствие, Дарса. Необратимое. Кое-кто после этого увидел возможность, формально не нарушая Договора, обрести куда большую власть. Путём изменения собственной сущности. Дела с тех пор идут всё хуже. А страшно то, что многие до сих пор этого не видят. Играют в старые игры. Как дети, которые сидят в пыли, кидают свинцовые бабки и не замечают, что на них летит колесница.

— Как всё сложно… — негромко проговорил Дарса.

— Да уж, — подал голос Ксенофонт, — и при этом меня все критикуют за то, что я распределил предметы по сложности, и мы начали с самых простых вещей. Молодой человек не был готов к более серьёзным знаниям.

— И сейчас не готов, — вздохнула Афина, — но увы, мы в ситуации, когда нет времени ждать, пока мальчик повзрослеет.

— А ещё я считаю, что надо преподавать ученику в большей степени именно то, к чему он имеет наибольший интерес, — заявил Ксенофонт.

— И потому Дарса охотно слушает про полосатых котов размеров со льва и медведей с белой шкурой вместо того, чтобы изучать действительно полезные вещи. Нет бы рассказать, как справится с мантикорой, например, — вмешался Палемон.

Кот почувствовал, что он в меньшинстве, и замолчал. Но тут Афина примирительно подняла руку и сказала:

— Не будем ссориться, это не имеет смысла. Нам надо выработать общий план действий для взаимной пользы. И рассчитать, что полезного может сделать каждый из нас.

Ксенофонт зафыркал, заурчал, будто решил, что на кошачьем языке он быстрее достучится до собеседников.

— Я всё же думаю, что учу Дарсу правильным вещам.

— Всё это верно, — согласилась с ним Афина, — только кто знает, от какой науки больше будет пользы. Пожалуй, ты, Кадфаэль, прав. Ученика надо прежде всего заинтересовать, а потом он сам будет стремиться к новым знаниям. А я всегда вас поддержу! Но сейчас мне пора! Палемон, прощайся с мальчиком, и я жду тебя для серьёзного разговора!

Афина исчезла, мгновенно растворившись в воздухе. Никто и не успел разглядеть, как это случилось. Миррина заморгала. Дарса некоторое время молчал, а потом тихо сказал:

— Госпожа Софроника раньше была совсем не такой. Она очень изменилась.

— Верно, — согласился с ним Палемон, — и не только она. Весь наш мир меняется. Скоро перемены станут заметны всем. Ну, что ж, малыш. Будем прощаться! Но ненадолго! Я ещё вернусь, не скучай тут!

Призрак тоже пропал. Просто искры, взлетающие над костром, потеряли форму могучего мужского торса. Их движение снова стало хаотичным.

Ксенофонт потёрся об ноги мальчика.

— Не грусти, — промурлыкал кот, — ты обязательно с ним встретишься!

— Ну да, — вздохнул Дарса, — только когда это будет…

— Скоро! Раньше, чем ты думаешь! А пока давай снова заниматься! Ты слышал, как меня похвалила прекрасная госпожа Афина! Давай я тебе расскажу о… Хотя, о чём ты хочешь послушать?

— Не знаю, — просто сказал Дарса.

— Тогда я расскажу что-нибудь на свой выбор! Например, давай поговорим о мантикорах. Ты что-нибудь слышал об этих чудовищах?

— Нет, я ничего о них не знаю.

— Неудивительно. О мантикорах рассказывают персы, но эти рассказы обросли совершенно невероятными подробностями…

* * *

Наутро они распрощались с Бергеем и Ятраком. В третий раз. Придумал это Тзир, а оборотень возражать не стал, только посмеивался.

Глядя на удалявшуюся по дороге повозку и бредущих рядом людей, Ятрак, перебирая в ладони три еловых шишки, спросил:

— Парень, а ты с девками вообще, как? Давали?

Бергей не ответил. Ему очень хотелось придушить этого ублюдка, но он уже выяснил, насколько это будет хлопотно.

— Ясно, — истолковал его молчание Ятрак, — так и думал. Может, прошвырнёмся по окрестностям? Пока не вечер. Скоро тебя Залдас на цепь посадит и больше не побегаешь. Бабу если и станет выдавать, то по большим праздникам. На расплод. Ему нашего брата много надо. Кончились мы немножко.

Бергей покосился на него. Такое будущее виделось ему весьма вероятным. Без цепи, разумеется, но с изрядным ограничением свободы. Тзир расстарался, внушая беглому, какова ему начертана высокая судьба, долг и всё такое. Царя горы злоключения сыновей Сирма изрядно расстроили и более он такого не допустит. Это слышалось Бергею, как обещание посадить под замок и сдувать пылинки. Разных клеток он уже повидал, ни одна ему не понравилась и что-то подсказывало, будто и золотая не поглянется.

Однако за пару полнолуний Бергей насмотрелся на возможности Ятрака. Они, скажем так, изрядно внушали. Юноша так и не придумал, как от него избавиться, чтобы вместе с Дарсой дать дёру, куда глаза глядят.

Было и ещё кое-что. Намыкавшись, Бергей, наконец-то, сообразил, что жизнь зверя, за которым вечно охотятся — ну такое себе. Если и бежать, то уже не с голой задницей, в никуда. Вернее, туда, где точно не найдут. Подальше. Здешние же места им были ещё по весне изучены и признаны слишком населёнными.

Поначалу он с Дарсой пытался об этом поговорить. Но тот сразу всё понял и отказался наотрез. Слишком привязан к этому непонятному Афанасию, едущему с ними за каким-то хреном, к этой бесполезной девице, на которую, как Бергей видел, облизывался Ятрак. И даже к говорящему коту.