— Да, жаль, Синеглазки здесь нет. Она бы лучше рассказала, ну и повеселил бы её наш котище. А то она какая-то грустная в последнее время.

— Грустная? — подала голос Миррина, которая давно уже ничему не удивлялась, хотя по большей части робко помалкивала, — почему?

— Дела идут не очень радостно, — вздохнул Палемон и добавил, — богические…

Помолчали немного. Дарса, который о новой встрече с другом столько всего насочинял себе, прежде думал, что рта не закроет, надо же целые горы новостей рассказать. А теперь вдруг словно воды в рот набрал.

— Ладно, малыш. Ты вот всё нас зовёшь богами. Вижу я в том недоработку хвостатого…

— Это что ещё за претензия! — кот от возмущения даже попытался изобразить речь, хотя прежде и самые длительные монологи не требовали от него пасть открывать.

— Ксенофонт рассказывал, что бог всего один! — вступился за второго своего друга Дарса, — он мир создал, а даймоны потом смогли получить от людей силу жертв и молитв, и объявили себя богами!

— А, ну значит не только яйца себе лижет.

Кот грозно прищурился. Взгляд его не предвещал призраку ничего хорошего. А тот и внимания не обратил.

— Так вот, с давних пор, с того времени как люди стали строить для нас храмы и жить в городах, мы и люди усиливали друг друга. Кто-то из бессмертных покровительствовал какой-нибудь стране и городу. Его люди строили храмы и приносили жертвы своему божественному покровителю. Бессмертный получал их и свою долю силы, он помогал своим почитателям, советовал, как победить соседей и сделать свою страну богаче других. Постепенно города и страны росли и богатели. Но однажды наступило время, когда наш большой мир вдруг стал слишком маленьким. Я жил тогда. Был человеком.

Палемон надолго замолчал, погрузившись в воспоминания. Дарсе захотелось расспросить его, правдивы ли истории, которые рассказывают о Геракле.

— Нет, большая часть — это выдумки, не более того, — ответил на невысказанный вопрос призрак, — но и правда там встречается. Когда-нибудь я расскажу тебе настоящую историю своей жизни.

Он вдруг замолчал. Стояла тишина, только потрескивала в костре сухостоина.

— Кто знает, будешь ли ты тогда считать меня своим другом…

— Всегда, — упрямо заявил мальчик.

— Ладно, пока об этом не стоит. Для смертных мир чрезвычайно расширился. Можно даже сказать — начался Золотой век. Люди из разных стран много путешествовали, торговали друг с другом, общались, писали письма в далёкие земли. Янтарь с берегов холодного моря обожали на жарком юге, в Чёрной земле. Лазурный камень везли из страны, о которой эллины до Александра и не слышали. Даже сыр доставляли из туманных краёв, куда римляне всего сто лет назад добрались.

— А что, своего сыра не было? — спросил мальчик.

— Этот особо ценился, — усмехнулся Палемон.

— Ты не отвлекайся, — буркнул кот, который вдруг стал каким-то мрачным, и не орал возмущённо, что они с Дарсой «всё это уже проходили».

— Так вот, внезапно оказалось, что для бессмертных мир стал, наоборот, слишком тесен. Темены столкнулись.

— Темены? — переспросил Дарса.

— Ты забыл? — в голосе кота появились недовольные нотки, — священная округа.

— А, это где бог сидит и правит?

— Не бог! — Ксенофонт картинно закатил глаза.

— Ну да.

— Темен — не просто священная округа, — тоном уставшего учителя проговорил Ксенофонт, — когда-то так называлась область, населённая людьми одного языка и обычая. Причём они были столь мало осведомлены о других землях и народах, что только себя и считали людьми. Оттого все эти глупые самоназвания, навроде «ремту» — говорящие. Как будто больше никто не говорит.

— Ты про них слышал под именем — «египтяне», — пояснил Палемон, — но их так эллины прозвали.

— Иные и сейчас так себя называют. «Владеющие словом». Сами сидят по северным болотам…

— Скоро выйдут, — перебил кота Палемон, — кое-что произошло.

— Я знаю… — буркнул кот, — сообщили уже.

— Что там об этом говорят?

— А вот этого не доложили, — фыркнул кот, — спроси госпожу, она теперь ближе нас с тобой в некотором роде.

— О чём вы? — не понял Дарса.

— Об этом позже, — будто спохватился Палемон, — вернёмся к нашим баранам. Так вот, каждый стремился захватить алтари соперника, лишить его людской поддержки.

— Тогда началась война? — спросил Дарса, который уже понял, чем такие дела заканчиваются по примеру родной страны.

— Да, тогда началась война, в которой бессмертные нашли способ, как убивать друг друга. Случилось это ещё при моей земной жизни. И даже можно сказать, что я и был таким оружием. Стал первым.

— Не ты, — возразил кот,

— В этой части Ойкумены, — поправился Палемон и продолжил рассказ, — так вот, при жизни я стал весьма знаменит. До такой степени, что даже смерть не отправила меня туда, где пребывают души. Мне стали приносить жертвы, и я…

— И ты отвлёкся, — прошипел кот.

— Да, прости. Так вот, всех дивов, даймонов это оружие, которое стало преумножаться, так напугало, что они заключили между собой мир. Тогда не было другого выхода. Города лежали в руинах, богатые страны погрузились в дикость, разумные обычаи и справедливые законы были преданы забвению, а алтари опустели. Людям стало нечего жертвовать. Но хотя бы среди бессмертных наступил мир.

— Pax Deorum, — сказал Ксенофонт, а потом перевёл на греческий, — мир богов.

— Правда, для него имелось одно условие.

Призрак повернулся к Миррине и посмотрел на неё очень пристально.

— Чего ты на неё так таращишься? — буркнул Ксенофонт, — это давно не тайна.

— Да? Что, у вас там постановили, что разглашение не является нарушением?

— Ага, как раз после нарушения. Тебе забыли сообщить?

Палемон хмыкнул.

— Что за нарушение? — спросила Миррина, которую задело, что от неё хотели скрыть некую ужасную тайну.

— Примерно четыреста пятьдесят лет назад, — сказал Палемон, — родился некий мальчик. Царский сын. Мой прямой потомок в тридцать девятом колене. Назвали его Александр.

— Сын Филиппа? — подхватил Дарса, — я знаю про него! Ксенофонт много рассказывал.

— Да, именно о нём речь. Ещё задолго до его рождения наша прекрасная Софроника принялась опекать царский дом Македонии, — Палемон вдруг язвительно усмехнулся, — начала с театра.

— Не самая плохая вещь, — прокомментировал Ксенофонт.

— Мальчик и сам по себе родился одарённым, но к тому времени в голове его отца, Филиппа, прочно прописалась мысль, что в воспитании наследника трона не следует ограничиваться воинскими упражнениями. И у Александра были самые лучшие учителя.

— Я знаю! Аристотель! Но Ксенофонт его ругал. Разве тогда он лучший?

— Из доступных, — буркнул кот, — по крайней мере сей муж обладал широким кругозором, хотя и нёс ахинею в некоторых вещах.

— Вот, — подтвердил Палемон, — а широкий кругозор — самое главное. Наша дорогая Софроника, а также кое-кто, известный тебе, как Залдас, сговорившись, полагали, будто великий панэллинский поход на восток, это, помимо вещей неприятных, сопутствующих завоеванию, но увы, обыденных и свойственных смертным, принесут театр куда-нибудь в Бактрию. А кое-кто, не отрицая театр, рассчитывал ещё и на другое.

— На что?

— На алтари и храмы, что заполонят всю землю. На жертвы. Всё до банального просто. Как и всегда от рождения мира, — раздался за их спинами женский голос.

Дарса и Миррина резко обернулась.

Позади стояла Софроника, то есть Афина. На ней был надет белый плащ, с узором из перьев. Она выглядела удивительно живой, что в сочетании с призрачным обликом Палемона заставило отрока и девушку разинуть рты от удивления. Миррина вскочила и бросилась к патронессе. Кот, недовольно мяукнув, вынужден был отпрыгнуть.

Но объятий не получилось. Миррина пролетела сквозь Софронику, споткнулась и упала.

— Увы, — сказала та, — пока ничего не изменилось, глаза обманывают вас.

Девушка встала, отшатнулась, робко протянула руку в попытке коснуться Софроники. Не смогла.