— Со стриксом мы, скорее всего, встретимся, — спокойно и с суровыми нотками в голосе, совершенно нехарактерными для него, проговорил кот, — но вряд ли прежде, чем доберёмся до Дакии. Скажу тебе по секрету, дорогой мой Афанасий, он уже пытался добраться до нас, но ему помешали.

— Кто?

— Известные тебе персоны, кои, хотя ныне и не с нами, но… с нами.

— Пале… — начал было пекарь, но осёкся.

Кот прищурился, словно в знак согласия.

— И что?

— Пока он далеко. Но намерений своих не оставил. Не в оправдание этой нечисти замечу, что он теперь и не желает сей встречи. Мы ему больше не нужны. Но ему не дадут отступиться.

— Значит, встретимся… — процедил Афанасий.

— Да. Но в Дакии, вблизи от нашей цели, кое-что изменится.

— Что именно?

— Это пока рано обсуждать.

— Ты что-то недоговариваешь, — нахмурился Афанасий.

— Да, — согласился Ксенофонт, — но слишком много неопределённого, дабы что-то заявлять наверняка. Вероятности любого исхода меняются каждое мгновение. Только Творец способен всё просчитать. Даже Афина не осилит.

— А язычники в другое верят.

— Что Зевс взвешивает жребии, а Мойры плетут нити?

— Вроде того.

— Дружище, правда и ложь в том, что говорили людям подобные мне, так перепутаны, что и концов не найти. Я про то, что уже и не вспомнить, кому и зачем это было надо.

Разговор сей происходил в присутствии Миррины, и уже не первый рах, когда обсуждали её судьбу, она, расхрабрившись и упрямо набычившись, продолжала вещать, что будет со всеми до конца и намерена спасти Луция.

— Ага, только тварь зазевается, ты своего на плечо кидай и бегом. Мы прикроем. А ты в койку скорее, пока не опомнился, — посмеивался Ятрак.

Миррина злилась и сжимала кулаки.

— А ты прямо наша. Знаешь, женщины у нас какие есть? Коня на скаку остановят.

Но когда в воздухе появились первые снежинки, самоуверенности у Миррины поубавилась. Она мёрзла, шла, еле переставляя ноги и каждый вечер, стуча зубами и пытаясь отогреться у костра, вспоминала свою уютную комнатку, свои мягкие подушечки и тёплое совсем не колючее одеяло. А засыпая, слышала колыбельную матери. Только пела та, почему-то, голосом Софроники.

Наступало утро и Миррина заставляла себя встать, начинала хлопотать у костра, помогая Афанасию, а потом весь день с редким привалами шагала, сжав зубы и едва различая дорогу.

— Замёрзла? — раздался над плечом участливый голос Тзира.

Миррина шмыгнула носом.

— Ничего, завтра к вечеру придём в город, там и отогреемся, и отдохнём немного.

— Опять? — прошептала она еле слышно.

Тзир покосился на серебряный диск луны, пока-что немного обгрызенный, самую малость. Кивнул, не сказав ни слова.

Он посмотрел на Дарсу.

— Пойдём-ка, парень, разомнёмся.

Дарса вздохнул и, скинув плащ, встал.

— Мр-р–р? — прозвучало слева от Миррины.

Она усмехнулась и немного распахнула полы своей пенулы.

— Ну иди сюда.

Кот проворно юркнул к ней.

— Никогда этого не понимал.

— Ему нельзя иначе, — рассудительным тоном произнесла девушка, — его отец и вообще все предки — знатные воины.

— Лучше упражнять разум. Куда более полезное занятие для такого, как Дарса.

— Это почему? — спросила Миррина.

— Потому что ему многое дано Создателем. Наш мальчик обязан вырасти более сильным и быстрым, чем любой из смертных, просто потому что родился таким. А следовательно время, что он тратит на сии нелепые телодвижения, стоило бы употребить с большей пользой.

Тзир протянул Дарсе шест. Имелись у них и мечи. За время пути дядька уже с полдюжины таких выстрогал, часть переломали. Но сейчас предстояло другое. Сам Тзир тоже взял толстый, ухватистый шест, подлиннее. В левой руке овальный щит, купленный в Стобах, ещё в сентябре.

— Становись! Пятки на одну линию.

— Ты не прав, — прозвучал новый голос.

Миррина вдруг увидела, как прямо над костром, обрисованная языками пламени и летящими вверх искрами, проступила призрачная фигура могучего мужчины. Одет он был совершенно не по погоде.

— Вот мне Создателем было дано в младенчестве крепко сжать ручку на некоей твари. Но если бы не отец мой, Амфитрион, и другие наставники, Кастор, Автолик, косточки мои остались бы в той пещере с котом-переростком.

Ксенофонт обиженно фыркнул, будто Палемон, помянув свой поеденный молью плащ, оскорбил всё кошачье племя разом. К коему ангел вовсе не относился, но как-то прижился уже в сей роли.

С треском столкнулись шесты. Ещё и ещё.

Миррина никогда воинскими упражнениями не занималась, но несколько раз заставала бывшую хозяйку за танцами с копьём. Вот и сейчас смотрела заворожено, угадывая знакомые движения.

— Не руби! Сейчас у тебя не фалькс! Коли!

И Дарса колол.

— Не заваливайся вперёд! Глаза опускаешь!

Тзир уколол в ответ, Дарса сбил его шест влево.

— Правой рукой! — недовольно велел дядька, — левой не дёргай!

Дарса вскинул правую руку вверх и сделал выпад, намереваясь обвести щит Тзира сверху. Но ему не хватило роста. Дядька легко отразил удар.

Мальчик качнулся назад, на правую ногу, уходя от ответного укола. Правая рука резко ушла вниз и Дарса, не отрывая стоп от земли, выбросил обе руки вперёд, нанося укол, так далеко, как только смог из этого положения. Древко скользнуло по левой ладони, а конец шеста, изображавший наконечник, метнулся под щитом в пах Тзира. Тот легко отразил и этот удар, а потом обманным движением запутал воспитанника и уронил его на снег.

— Ну, как тебе? — просил Ксенофонт.

— Неплохо, — ответил Палемон.

— За неимением лучшего наставника?

— Нет, правда. Копьё — основа всего.

— Должен признать, оно не лишено некоего изящества. В умелых руках.

— Я всегда предпочитал палицу, — усмехнулся Палемон.

— Ты всегда был мордоворотом.

— Как будто мы так давно знакомы, чтобы ты мог вот так говорить.

— Друг мой, — Миррине почудилась обида в голосе кота, — я как тут вообще оказался, знаешь? Просто состою в должности смотрящего за областью. Ваш самозванный папаша в храмовых списках ещё двунадесятым числился, когда я тут уже смотрел.

— И что, кроме ленивого и болтливого толстяка лучше никого не нашлось?

— Мр-р-р!

— Ладно, не дуйся.

Тзир тем временем отложил щит и перехватил древко двумя руками.

— Давай теперь так.

Прилично погоняв Дарсу, он, наконец, объявил занятие оконченным. Отошёл к Ятраку, который сидел на повозке поодаль и жевал лепёшку. О чём-то они заговорили.

В стороне, на еловых густо наваленных на снег лапах спал, завернувшись в одеяло, Бергей. К огню его не тянуло. Он вообще не мёрз. Мог бы и без одеяла спать.

Дарса приблизился к костру и воскликнул:

— Палемон!

Он бы даже в огонь бросился обниматься, позабыв обо всём на свете.

— Почему ты так давно не приходил⁈

— Увы, дела.

Дарса шмыгнул носом.

— Эти, как их там… богические?

Палемон усмехнулся.

— Ага. Вижу, ты неплохо продвинулся, твой дядька молодец. А Ксенофонт, похоже, бездельничает?

— Мр-р-р! — снова раздалось у Миррины из-под плаща. Что-то там заёрзало и будто грудь девушки пробила кошачья голова.

Ксенофонт показал зубы.

— Нет, он старается! Он рассказывал мне про эллинских философов! И про историю! И про то, какие народы живут на земле! Про зверей, про птиц, и вообще обо всём понемногу.

— Ну и что ты запомнил?

— Ксенофонт говорил, что Аристотель — плохой философ. Ему следовало больше изучать животных и растения. А вот об отношениях между людьми лучше не писать, не разбирался он. А его учитель Платон вообще писал странные вещи, о богах, о душе. Он рассказывал обо всём этом людям, которые просто ничего не могли проверить. Платон и сам не знал, как устроен мир, ну, не только тот, который видят люди, но и другой, населённый такими же, как ты и Ксенофонт. И ещё Аристотель был плохим учителем, а Ксенофонт хороший, он меня злому не научит. Но больше всего мне нравится, когда Ксенофонт рассказывает о зверях из разных далёких стран, до которых ещё не дошли римляне.