— Не видели тебя? — догадался Дардиолай, с облегчением выдыхая.

«Ох и сильна ты».

Она только плечами пожала.

Много дней спустя в дальней дороге она долго копалась в себе, пытаясь понять, где же предел этой новой, не вполне осознанной, невесть откуда взявшейся силы.

«А если и правда кинуть веточку?»

— Ехать надо, Солнце, — сказал Дардиолай, — путь свободен. Ничто нас более здесь не держит.

«А отец, поди, опять бесится, что влезли в чужую драку. Только теперь оба».

Какая странная, новая и непривычная мысль — «оба». Теперь их двое. И если Тармисару отец, как подругу сына вообще не воспринимал, то Фидан ему явно милее беспутного и непокорного дурака-приёмыша.

И за тридевять земель это Збел чувствовал. А вот почему так, до сих пор не понимал. И верно, дурень.

— Да, — рассеянно пробормотала жена, — едем.

Но прежде состоялся ещё один разговор.

На смертном поле римляне нашли несколько женщин. Немного. Шатана, с коей довелось встретиться Язадагу и которую Фидан с Дардиолаем повидали лишь мёртвой, разделила участь не более десятка своих товарок. Но Турбону и это показалось дивным, о таком он не слышал и расспросил Фидан многие ли сарматские девы таковы.

— Если ты придёшь в их кочевье сейчас, — ответила дочь Сусага, — против тебя встанут все, от мала до велика и даже старухи возьмутся за луки. Но в набег не всякая пойдёт.

— Ты ходила? — нахмурился Квинт Марций, — на Мёзию?

И сам себе ответил.

— Наверное, нет. Мала ещё была.

Фидан ничего на это не сказала. Взгляд не отвела.

Квинт Марций, ещё не вполне отошедший от битвы, посмотрел на Дардиолая. Тот смерил Турбона взглядом исподлобья, взял жену за руку, и они зашагали прочь, к лошадям.

Так и уехали, не оборачиваясь, отдав долги, если кому и задолжали.

Примипил зачем-то долго смотрел им вслед.

Десять лет спустя, при новом цезаре, который сейчас задумчиво объезжал смертное поле, Квинт Марций Турбон войдёт в большую власть. Сразится и не раз ещё с варварами. Усыновит осиротевших детей друга и обеспечит им блестящий Путь чести. Станет наместником Дакии. И это вовсе не будет венцом его долгого пути. Лишь одной из вершин. А в самом конце жизни суждено ему проделать обратный путь — вниз…

Ни Дардиолая, ни Фидан он более не увидит никогда.

Глава XXXII

Ледяная луна

Верхняя Мёзия

Короткий ноябрьский день заканчивался. Закат ещё алел, по небу протянулись багровые и алые тучи, горящие последним отблеском уходящего солнца. А на востоке небосвод уже окрасился в зеленовато-синие тона, первые звёзды еле заметно светились. Над горизонтом появилась растущая луна. Это было то особое время, когда небом правят оба светила, когда сильное уступает место слабому.

Миррине не было дела до красот. Она сидела на бревне, которое Ятрак с Тзиром подтащили к костру и смотрела на пляшущее пламя. Близкий огонь припекал лицо, отогревал озябшие ладони, но девушка продолжала дрожать. Холод забирался под одежду, как ни кутайся в шерстяной плащ. Она натянула три туники, но всё равно мёрзла.

И пальцы ног совсем окоченели. Если сидеть целый день в повозке — в ледышку превратишься. Поэтому приходилось большую часть короткого дня идти, и к вечеру она валилась от усталости.

Вот ради чего эти страдания? И как тут люди-то вообще живут? Знала бы, что зима на севере столь лютая — никогда бы не поехала. Да и то сказать — «поехала». Как бы не так. Большую часть на своих двоих протопала. Прямо как… один легионер.

Миррина снова разозлилась сама на себя за эти дурацкие мысли. Скосила взгляд на Дарсу. Тот сидел рядом. Тоже закутанный в плащ. Нахохлившийся маленький воробей. Из-за пазухи торчали уши философа. Оба молчали. Наверное. Миррина уже выяснила, что слышит Ксенофонта, когда он хочет быть услышанным, но с Дарсой они могут говорить так, что окружающие об этом и не подозревают.

Девушка давно уже перестала удивляться. Всё стало обыденным. Волшебный кот. Непростой мальчик, который всем зачем-то очень нужен. Его молчаливый брат. И весьма общительный мужчина лет тридцати. Про этих двоих Ксенофонт сказал, будто они оборотни. Прозвучало это таким тоном, как если бы он объявил их рыжими.

Вот здесь ей пришлось поверить на слово. Подтверждения слов кота никто не явил, но Миррина видела, что Афанасий отнёсся к ним серьёзно. Он не раз, глядя на Ятрака и Бергея, украдкой чертил себе на лбу пальцем крест и что-то шептал.

Афанасий ей всегда представлялся мужчиной, заслуживающим всяческого доверия. А потому и Миррина сама себе постановила считать, что слова Ксенофонта правдивы. Но поскольку ничего необычного за время их путешествия не случилось, то и восприятие всяких странностей у девушки притупились.

Хотя странности имелись. Спутники уже дважды разлучались. Оставляли Бергея и Ятрака на ночных стоянках, за день уходили быстрее обычного, стараясь добраться до какого-нибудь городка, где потом три дня дожидались. Бергей и Ятрак догоняли их и путешествие продолжалось в полном составе.

О том, что там происходило, когда они отставали, оба не распространялись, но Миррина видела, что день-два после воссоединения в глазах Бергея некое возбуждение. Он вёл себя будто пьяница, у которого чашу с вином отобрали. А потом юношу настигала апатия. Он почти ни с кем не говорил.

— Что с ним? — как-то спросила девушка Ксенофонта.

— Там всё сложно… — мрачным тоном ответил тот, и от объяснений уклонился.

А вот Ятрак, казалось, не менялся. Он хорошо говорил на латыни и греческом, любил пошутить и порассуждать, в каких позах женщины достигают большего удовольствия.

«А что это у нас щёчки заалели?»

«Это от холода».

«А, ну да».

И неизменно улыбочка.

Ятрак не был смазливым и в эллинские каноны мужской красоты не вписывался категорически. Ширококостный, русобородый варвар. Шумный и развязный, будто сатир. И как всякий сатир, Ятрак источал столь мощную харизму и прямо-таки животную лагнейю, страсть, что попробуй-ка устоять дева, который месяц пребывающая в смятении чувств.

Бороться, впрочем, оказалось несложно. Нужно закрыть глаза и представить восхищённый взгляд Луция, когда она уронила перед ним хитон. Будто наяву почувствовать его ладонь, скользящую по её груди. Подушечки пальцев, едва обводящие сосок…

В жар бросало. А потом было крайне неловко смотреть на кота. Ксенофонт глядел на неё, не мигая, с таким неодобрением…

Как только зима в горах вступила в свои права, Миррина крепко призадумалась на тем, что, кажется, переоценила собственные силы. Всё чаще приходила мысль: «Зачем я туда иду? Что я там смогу?»

Вот Тзир — бывалый воин. Афанасий, как выяснилось, не подвержен злому колдовству стрикса, порабощающему разум. Оборотни сами по себе ребята крепкие, а кот и вовсе волшебный, ну, то есть он совсем не кот, а епископ, ну или там ангел кого-то из самых старших богов. А она там зачем? Путаться у них всех под ногами? Угодить в беду, и чтобы спасали опять?

Эта мысль посещала, конечно, не её одну. Афанасий поначалу заводил разговор о том, что Миррина свою роль отыграла, деньги добыть помогла. Надо бы её домой отправить. Но Ксенофонт на это непререкаемо заявил:

— Дом-то сгорел. И по нашему следу идёт Калвентий Басс. Он подозревает, что память его кем-то изменена и хочет докопаться до истины. Восстановить, так сказать, целостность своего разума. Миррина ему нужна, как этакий ключ. Она была служанкой Софроники. По его и всего города мнению — саги, виновной во многих убийствах.

— Но не будет же он её пытать? — возмущался Афанасий, — она свободная женщина, это произвол!

— Будет, не будет… Хочешь проверить? Ты же знаком с ним. Не знаешь, как он землю роет?

Афанасий не нашёл, что ответить. Помолчал немного. Покосился на Миррину. Буркнул:

— А если мы и правда столкнёмся со стриксом? Куда девочку-то денем? Он же её в два счёта… того…