— И что там было? — вытаращилась на нее мышуха. — Рассказывай давай!

— Всякое было. Да в прошлое кануло. — передернулась Марыська. — Так что, хозяюшка, проведу тебя до осины.

— Сегодня пойдем?

— Обождем. Сначала пускай Ефимон уберется. И вьюга поуляжется. Слышь, как завывает?

В трубе и правда шуршало и выло. Бросалось в окна снегом, норовило сильнее заморозить, пробраться в дом, выдуть из него тепло.

Среди порывов ветра Дуне чудились голоса и будто бы сорочий стрекот.

— Хозяйка бывшая. Вештица. — шепнула Марыська, наблюдая как домовой плотнее прилаживает печную заслонку.

— Что ей нужно?

— Любит она в такую погоду в трубы подглядывать. Может полюбопытствовать решила — как ты тут обживаешься. Ты не прислушивайся. Не отзывайся.

— Вештица может войти?

— Не войдет. У нас другие порядки! — Поликарп Иваныч кивнул на веник у двери. — Надежная охрана. Мимо него никто не просочится.

— А через трубу?

— Заслонка не пропустит. Не боись, хозяюшка. Я свое дело знаю.

Поутру намело таких огромных сугробов, что Хавронию с кулишонком пришлось откапывать крылечко и дверь.

Ефимон давно ушел. Улетела и вештица. И Дуня уговорила Марыську отправиться в лес к посвященной осине.

— Так и быть, хозяюшка. Сопровожу тебя. Только чур — на транспорте полетим. Не хочу по сугробам копыта ломать. Да и нога разнылася на непогоду.

— Будет, будет еще вьюжить! — подтвердил Хавроний, обтряхивая с шерсти снег. — Дым коромыслом выгибается. Скоро притянет новое ненастье.

— Так может до завтрака слетаем, Марысь? Чего ждать? — заторопилась Дуня, но упрямая коза заявила, что обязательно должна попробовать Звездочкиных гренков.

Золотистые, прожаренные до хрусткой корочки и щедро пропитанные маслом ломти хлеба выглядели очень аппетитно. Звездочка подала к ним густые сливки в горшочке и липовый мед в баночке.

— Сливки свойские, пробуй, хозяюшка! Намазывай на хлебушек побольше. А мед покупной. От метелочки твоей.

— Спасибо… — Дуня рассеянно кивала, отламывала от гренка по небольшому кусочку, жевала и не чувствовала вкуса.

Она задумала провести один простой эксперимент и хотела поскорее разжиться осиновой веткой.

— Ни сливок, ни меда не взяла. И греночку все колупаешь да колупаешь. — обиженно вздыхала кикимора. — А я специально для тебя старалась. Хотела угодить.

— И угодила! — пропыхтела мышуха, засовывая за вымазанную сливками щеку половину гренка.

Даже кулишок пропищал что-то неразборчивое, отдавая дань кулинарным талантам кикиморы.

— Очень вкусные гренки. — похвалила Дуня и слукавила, чувствуя себя немного виноватой. — Я перед полетом стараюсь меньше есть. Чтобы не укачало. Ты поела, Марыся? Когда полетим?

Коза пробурчала неразборчивое и зачерпнула еще сливок. Но Хавроний не дал как следует насладиться завтраком, пробухтел, что лучше бы им выдвинуться теперь. Чтоб ненастье в дороге не застало.

Пришлось Марыське отлепиться от гренков. Демонстративно вздыхая, она попросила домового проверить готовность ступы к полету. Звездочка тем временем собрала в корзину кокурки. А сверху положила большую присыпанную крупинками сахара козулю.

— Зачем нам булки?

— На случай, если колядующих встретите. Так-то они под вечер ходить начинают. Но мало ли. А козулю специально для тебя испекла, хозяюшка. Чтобы в дому достаток и лад были. Пусть тоже в корзине побудет. Может в полете попробуешь. Или для чего еще пригодится.

Дуня кивнула, поглощенная своими мыслями.

Набросив шубейку, выскочила во двор. Улыбнулась ясному еще утру. Черпнула снега, прожевала и поморщилась — так сильно свело холодом зубы! По расчищенной дорожке выбралась из двора — прошла немного в сторону одинокого амбара, но не увидела ни следов, ни движения. Изгородь была на месте. Никто больше не потревожил святочниц. А те так и оставались внутри.

Отличная работа! — похвалила себя Дуня. Все-таки не зря она вчера постаралась. Надо будет потом заглянуть к ним, поверить — чем заняты.

— Хозяюшка-а-а… — Марыська махала от калитки. — Пора-а-а!

Готовая к полету ступа нетерпеливо подрагивала. Домовой торжественно вручил Дуне метлу, а Звездочка — корзинку с выпечкой.

— Этой метлой можете и снег расчищать. В лесу сугробы поболе деревенских будут.

— Точно! Расчищать снег пустим… — Дуня задумчиво оглядела вытянувшихся в струнку помощников.

— Пустим хлопотуна! — деловито вклинилась Марыська. — Торчит при доме приживалом. Пускай отрабатывает. Будет нам тропку прокладывать. Принесешь его с чердака, Поликарпыч?

Погода благоволила полёту. Утро выдалось тихое. Сквозь серую мглистую муть пробивались робкие солнечные лучи.

Дуня твердой рукой направляла ступу к поднимающемуся впереди лесному массиву, все больше поддаваясь восторженному детскому ликованию.

Марыська, попискивая, просила не лихачить без необходимости, но Дуня и сама еще опасалась пускать ступу в галоп, хотя в глубине души ей очень хотелось попробовать.

Когда Марыська шепнула — пора! — Дуня легонько стегнула по деревянному боку, направляя ступу на посадку. Задев днищем макушки сосен и сбив несколько снежных шапок с ветвей, та благополучно ввинтилась в сугроб и замерла. Пока летели — хлопотун тревожно постукивал в мешочке да подчирикивал воробьем. Им и выпорхнул наружу, присел на снег да начал расти. Достигнув размеров здоровой дворняги — замахал крыльями, принялся загребать лапками снег. Дуня вручила ему растрепанную метлу, и работа закипела.

Процессом руководила Марыська, задавая нужное направление, и постепенно компания продвигалась все дальше в лес.

Дуня внимательно приглядывалась к деревьям. Сосны и ели она отличала легко, но остальные породы распознать не могла. Толстые и потоньше, высокие и низкие, полностью лишенные листьев они словно утратили индивидуальность — одинаково поскрипывали обледеневшими стволами, раскинув по сторонам застывшие на морозе голые ветви.

— Ты, хозяюшка, осину не выглядывай. Скрыта она. Ведьмы постарались. Когда доберемся до места — она покажется. Меня узнает и проявится. Ейными прутиками меня прежняя хозяйка любила постегать.

— Стегала тебя? — возмутилась Дуня. — За что??

— Да просто так. Чтобы место свое знала. Болтала поменьше. — Марыська едва слышно всхлипнула.

Дуня потянулась погладить завивающуюся между ушами шерстку.

Марыська уткнулась мордочкой в ладонь, подышала, и через секунду уже бодро затопотала за унесшимся за деревья хлопотуном.

— Близко осина, хозяюшка. Спина отзывается. Помнит. Почти пришли.

Наперерез им на тропинку вывалила толпа. Только что никого не было — и вот! Словно из пустоты появились с шумом и выкриками ряженые. Закрутились вокруг Дуни и Марыськи, топоча и напевая. На длинном шесте покачивалась золотая звезда.

Вывернутые мехом наружу тулупы, небрежно размалеванные хари, рога, торчащие из шапок-колпаков, проносились мимо, не давая себя как следует рассмотреть. От прилаженной к шесту огромной звезды струился нестерпимый по яркости свет.

Овсень, овсень!

Мы ходим по всем.

По всем домам, по всем дворам.

Кто не даст пирога — уведём корову за рога.

Кто не даст пышку — возьмём свинью за лодыжку.

Кто не даст пятачок, тому шею на бочок.

Кто не даст хлеба — уведём деда.

Прихватим и бабку

Коляде на шапку!

— Не шевелись, хозяюшка. — шепнула прижавшаяся к Дуне коза, а от пританцовывающих фигур отделилась та, что держала шест со звездой — худая и длинная, в белой рубахе до земли. Грубо расписанная синим и красным деревянная маска сунулась к Дуниному лицу, дохнула хлевом и серой. В прорезях полыхнули багровым отсветы далеких костров. Что-то древнее, непостижимое потянулось оттуда к Дуне, зашептало: «Оставайся с нами! Оставайся! Оставайся с нами, сестра!»

И толпа грянула следом:

— Оставайся с нами! Оставайся с нами! С нами! С нами!! С нами!!!

— А кому кокурок? Кому козулек? — бодрый голосок Марыськи вовремя разорвал невидимую связь. Коза метнулась к фигуре, поклонилась и сунула ей румяную булочку, щедро обсыпанную сахаром. — Вот тебе, Коляда, от нас угощение! Козулька непростая — на радости замешанная, на удачу испеченная! Откушай, испробуй! Прими не благословясь, откушай не перекрестясь!