— Что еще за разговор? — Дуня неохотно вернулась к столу. — Давай быстрее! У меня дела.

— Это ведь не ты говоришь, хозяюшка, — вздохнула коза. — Это в тебе кровь Домнина говорит! И не только она…

— Чего?

— Того! — Поликарп Иваныч бросился к Дуне в ноги. Сидящая у него на голове мышуха покрепче вцепилась в нечесаные волосы домовика и подхватила в унисон. — Не вели сгубить! Выслушай! Мы сразу приметили перемены! Меняешься ты, хозяюшка! Остановись, пока не поздно!

Дуня и сама заметила, что понемногу становится другой. Более жесткой. И безжалостной. Грубой. Но это не пугало — напротив, радовало её. Прибавилось силы. И умений тоже. Ведьме положено быть такой. Её должны все бояться.

— Не теряй себя! Послушай! — Марыська подбежала и села рядом. — Это ведь не только из-за крови. Вспомни свой сон!

— Про соломенного… и ляльку?

— Про них! То ведь знак тебе, хозяюшка. Моя вина — не сказала все сразу. Понадеялась, что как-то само разрешится.

— Такое само не решается! — пробурчал домовой.

— Не решается… — прошелестела следом кикимора, подавая Дуне что-то в стакане. — Вот, хозяюшка. Там для спокойствия настойка. Я самолично приготовила.

— Я спокойна, — соврала Дуня. Напоминание о сне разбередило страхи, она даже ощутила прикосновение соломы к лицу.

— Прими. Не противься. Лишним не будет. И послушай Марысю.

— Хорошо, — Дуня глотнула пахучий отвар и поморщилась от крепости. — Так что там со сном, Марысь?

— Подсказ то тебе. Напоминание. Об том, что дело завершить нужно. Не зря же я про Агапу намекала.

— Какое дело?

— Ляльку ты сделать должна. На замену соломенному. И чтобы от нее не зло шло — а добро!

— Соломы я тебе добуду, за то не переживай! — Поликарп Иваныч ударил себя в грудь кулачком. — Навязать кукляху дело нехитрое. Звездочка подскажет, что да как.

— Положим, я сделаю ляльку… — медленно проговорила Дуня, уже догадываясь, что последует дальше.

— Сделаешь, хозяюшка! Умение не сложное. — закивала Марыська и после некоторой заминки добавила. — Гораздо сложнее будет ее оживить.

— Я не стану никого убивать, чтобы завладеть сердцем! — Дуня нервно закружила по комнате. — И вы еще говорите, что я меняюсь! А сами-то хороши!

— Не надо убивать. Есть еще один способ. — Марыська переглянулась с остальными и понизила голос до шепота. — Сейчас все расскажу. Слушай внимательно, хозяюшка! Надо…

— Надо…

Марыську прервал глухой стук в окно. Чья-то серая тень распласталась на стекле и сползла вниз широкой кляксой. За ней последовала и вторая, и третья. Кто-то прошелся по крыше, нарочито громко топая и пугая, прогудел в трубу: «Ву-ууу, вуу-ууу, вуууу…»

— Помяни нечистого — и вот он вам, пожалте! Как чуяла, что припрется Ефимон. Теперь до завтра станет народ пугать. — Марыська подскочила к окошку, задернула тонкую занавесочку, прислушалась.

Стук прекратился. Зато сильнее забахали шаги, словно над ними по крыше перемещался кто-то неповоротливый и тяжелый.

— Ефимона веником погнать хорошо. Замочить веник в воде из растопленного лешакового следа, а после погнать. — шепнула Звездочка, покосившись на окно. — Из одной деревеньки бабка знатуха так его и отвадила.

— Откуда знаешь?

— Разговор слыхала. Икотка, что в старосте угнездилась, Аглае про это говорила.

— Икотка соврет — недорого возьмет. Да и толку нам с той информации. В лес сегодня точно не попадем. Нужный след не отыщем. Да и спит лешак. В морозы что еще делать.

— Придется обойтись обычным веником. — Дуня решительно поднялась.

— Нельзя, хозяюшка! Ефимон постращает- попугает, да и уберется прочь.

— А как же люди? Я должна защищать деревенских!

— Все научены, хозяюшка! Не попадутся. Никто теперь на улицу и носа не высунет. А Ефимону в избы не пробраться. От того и злой такой.

— Но…

— Молчи, хозяюшка! Не впрягайся в то, что само пройдёт и никого не заденет.

В трубе снова провыло — теперь уже разочарованно и зло.

И так грохнуло по крыше, как будто собиралось ее пробить.

— Бороду бы ему подпалить, а самого в снег закатать, — пробормотала Дуня, разглядывая потолок.

— Не впрягайся ты в это, прошу! Ефимон — сущность древняя, злая. Ты его совсем не изведешь. Затаит если обиду — деревенским после жизни не даст. Пока зима в силе будет возвращаться сюда и озоровать.

— Озоровать? Ты это… этот грохот и вопли так называешь?

— По его и называю. Как думает — так и говорю. Побуянит сейчас и уйдет. Не задержится, если не зацепишь. В другую деревню уберется.

— Вуу… не уйдууу… — раскатисто раздалось сверху, и Ефимон снова бахнул в крышу.

— Можжевеловых веток бы сейчас… — задумчиво протянул Поликарп Иваныч. — Слыхал я, не люб их запах Ефимону.

— Вот и запаси в другой раз. — метнула на него сердитый взгляд Марыська. — А теперь чего же вспоминать. Пересидим и без них.

— Оно конечно, а только…

— Шмяк! — домового перебил очередной шлепок в окно.

— Кто это бьётся? — Дуня ничего не могла разобрать за толстым слоем наледи.

— Нетопыри. Служки зимы-старухи. Они Ефимону самые любимые попутчики. Летают, сплетни собирают да дураков по дороге выстуживают.

— И пускай! И не жалко! — проворчала кикимора. — Зачем лезут из домов в это время? Знают ведь, что Ефимон теперь ходит. Не хотят оберечься — вот и получают.

— Ты бы про ляльку договорила, Марыська. — попросил козу домовой. И Дуня спохватилась, напомнила козе, что та прервалась на самом важном моменте.

— Договорю. Ну так вот… Как ляльку скатаешь, хозяюшка…

— Я сена для нее соберу! — закивал Поликарп Иваныч.

— Не перебивай, Поликарпыч! Так вот… Как ляльку из сена скатаешь, одежку на нее подберешь… Обязательно надо, чтобы все словно у настоящего младенчика было! Без обману. Ну вот… Обрядишь ее, значит. А уж потом и сердечко состряпаешь. От коры осиновой кусочек отколупнешь.

— Сердце из куска обычной коры???

— Не сказала бы, что из обычной. Но с корой, признаюсь, то догадка моя. Надежнее бы на сердце осиновую сережку пустить. Ту, что с зеленцой. Не красинькую. Лучше осиновой сережки для сердечишка нету! Это я точно тебе заявляю!

— Все настолько просто? — удивилась Дуня. — Зачем же тогда Домне человеческое сердце потребовалось?

— Точно не знаю, хозяюшка. Домна привыкла хитростью и силой своего достигать. Доходил до нас слушок, что пыталась она и из сережки сердце состряпать. Даже ветку выломала с особенной осины. Но пока до деревни добиралася — все сережки опали.

— Не могу поверить, Марысь. На выдумки похоже. Из сережки — сердце? Не верю.

— Осина — дерево само по себе непростое. А ветку или сережку и вовсе только от особенной, посвященной, взять нужно. От той, что век простояла и все лесные секреты помнит.

— И откуда же осина все секреты узнала? — заинтересовалась Дуня.

— Так от гостей! На осинах раньше и ведьмы собираться любили. Сплетнями с ней делились. Свои проказы обсуждали. Заговорами да рецептами обменивались. Заглядывали туда и черти — листочками осиновыми потрясти да с ведьмами полюбезничать. И русалки на ветвях покачаться были большие охотницы. Это теперь времена поменялись. Ведьмы все больше по домам сидят, постарели за век, а молодые с деревьями разговаривать не умеют.

— Батрачил я на одного колдуна… — задумчиво взлохматил бороду домовой. — Так он детишек осиновыми листьями приманивал, выдавал за конфекты. А черти листья и вместо денег используют. Было дело — на ярманке один прикинулся молодцом да кобылу за них прикупил, а после у хозяина листья осиновые только и остались.

— Хватит болтать! — Марыська рассердилась. — Деловой разговор у нас с хозяюшкой. А не пустые пересуды.

Дуня согласно покивала и задала новый вопрос:

— И как же найти ту, особенную осину? Из посвященных?

— А я помогу. Хозяйка бывшая к ней частенько летала. И меня брала. — Марыська смолкла и скорбно поджала губы. Воспоминание, по-видимому, было не из приятных.