Дуня же, вооружившись ложкой, принялась за работу — аккуратно черпала из кружки прозрачный, отдающий остринкой полугар и понемногу сливала в чугунок. Нашептывала при этом, чтобы «во благо пошло, все зло отвело, по кочкам да оврагам разметало! И никому больше не перепало!».

Завершив наговор, накинула поверх чугунка черную тканьку, поданную кикиморой, и попросила поставить в темное место до утра.

— Утречком перельем в пузырек и отнесем страдалице. — покивала довольная результатом Марыська. — А теперь в баньку надо, хозяюшка. Имя менять!

— Вот, хозяюшка. С собой возьмешь. Для банных. Жаль курочка в хозяйстве всего одна. Хорошо бы банным еще и курочку. Придушить — и под порожек. Повелось так издавна, чтобы не вредили. — бормоча, Звездочка положила перед Дуней два куриных пера, сухой сероватый обмылок, кусок хлеба и наполненный чем-то мешочек.

— В мешке шипшина. — промурлыкала коза. — Сохранился на чердаке запасец. Правда молью немного трачена, но то ничего. Ты как в баньку зайдешь, одну ягоду под язык себе положи и не разговаривай! Молчи, чтобы вокруг не происходило. Остальные при себе держи. Если приставать кто начнет — сыпани горсточку. И отвлекутся. Все запомнила, хозяюшка?

— Вроде все. А кто приставать станет? Банник с женой?

— Зачем они? Другие. После полуночи ведь ихнее время. И попариться все любят.

— Так может в другой раз…

— Нельзя! Ритуал выполнить нужно по правилам. Чтобы точно сработало. Придется потерпеть, хозяюшка. Но ты сильная. Справишься.

— Что нужно будет сделать? Про шиповник я поняла. А дальше?

— Поймешь на месте. Интуиция подскажет. Имя само на ум ляжет, ты поймешь. Главное — никому его не называй. Даже мне.

— А тебе почему нельзя?

— Потому, хозяюшка. В имени будет твоя защита. Так что никому!

В баню Дуню не провожали. Да и незачем было — она прекрасно знала, куда идти. В темноте двор казался чужим, голые ветки бирючины норовили запутаться в волосах, цепляли одежду.

Изнутри баньки раздавались непонятное жужжание и смех. В маленьком окошке под крышей брезжили слабые отблески света.

Потоптавшись возле входа, Дуня рассердилась на себя за робость и, закинув за щеку ягоду шиповника, решительно протиснулась в дверь.

Голоса тут же умолкли. Во влажной дымной мути замелькали шустрые тени, но Дуня не пыталась их рассмотреть — положила на пол выданные Звездочкой гостинцы и, помня, что нужно молчать, мысленно попросилась попариться.

В ответ ее сдернули в места; потащили, срывая одежду; грубо швырнули на полок; защипали, зашарили по телу. Мешочек с шипшиной остался в кармане. Пришлось отбиваться руками. Дуня угодила особенным мизинцем во что-то мягкое и склизкое, и сразу же над ухом заверещало поросенком: «Ослепила! Ослепила! Ослепила!»

С грохотом покатились камни, и голос банника зарычал сердито:

— А ты не хватай не своё! Не хватай! Прочь пошли, прыткие. Не до вас теперь!

И уже помягче, с уважением обратился к Дуне:

— Лежи, не ворошись, матушка. Больше они не тронут. Сейчас напарим тебя до мягкости, разомнем косточки как след. Моя банниха веничком пройдется. Жаль, старые венички, но то ничего. Лето настанет — новые увяжем, когда солнце в небе застоится. Из березовых веток. Тонких, гибких да длинных. И чтобы листочек к листочку льнул! От тех веников самая польза! А чтобы головой не хворать — и липовый веник припасем. Он ласковый, мягкий. Дубовый — тот жестче всех работает, особливо если с желудями.

— Из лапника веник хорош. Из ели и пихты. От них и дух приятственный и польза. — перебила супружника банница. — Замочить как следует, а потом по спине, по бокам! Чтобы иголками хорошенечко продрало-прокололо!

— Из можжевельника тоже можно. Наперед только березовым или дубовым пройтись. А уж потом хвойным.

Перебивая друг друга, банные ударились в мечты, но работать продолжили справно.

Плотные ветки не царапали, легко скользили по телу, похлестывали ощутимо: шлеп да шлеп, хлоп да хлоп.

— Хорошо разомлела… — привздохнула банница. — Сейчас бы кусочек кожи поддеть и потянуууть!..

— Я тебе поддену! Я тебе потяну! Или забыла — кого парим?! — заругался банник, и она визгливо залопотала в ответ, что помнит все, что пошутила.

Потом пришлепнула Дуню посильнее и шепнула на ухо:

— Про жениха не хочешь узнать, хозяюшка? А то спроси. Нам все известно. Сразу знак подадим! Проговори как полагается только — "мужик богатый, ударь рукой мохнатой"! Я и отвечу. Ну?

И эта туда же! — хмыкнула про себя Дуня. О женихах вспомнила. Совсем как ее мать.

В голове тотчас же всплыл давний разговор и материнские упреки.

Мать тогда бросалась обвинениями. Возмущалась. Призывала измениться, пока еще молода.

Дуня поначалу отмалчивалась, но долго терпеть незаслуженные попреки была не в состоянии.

— Резкая ты, дочь. Хлесткая как банный веник. Нет в тебе мягчинки, нет хитрости женской. В жизни же как — где-то нужно смолчать. Где-то притвориться. Подыграть кому в свою выгоду. Мы же женщины. Нам все можно. А у тебя что на уме — то и на языке. Таких люди не любят. Вот и подруг потому нету. Разбегаются все от твоей правды колючей. И мужики таких не любят. Замуж не берут.

— Я замуж не тороплюсь. В отличие от тебя, мама! Стыдно наблюдать за твоими ухищрениями! В твоем возрасте…

— Вот! Об этом и речь! Нет бы прислушаться к матери, нет бы поддержать! А у тебя каждое слово — как пощечина! Еще и возрастом меня упрекнула!

Пощечина… пощечина… — плавно кружило в голове сквозь нарастающую дремоту.

Пощечина…

Резкая… Хлесткая… Колючая…

Как ветка…

Ветка…

Вейя…

Вейя?

Вейя!

— Я здесь! — Дуня подкинулась на полке, но руки банных надавили, не позволили встать.

— Не ворошись, матушка. Не закончили еще. Сейчас парку наддадим, чтобы косточки прожарить. А уж как водицей смоем — так снежком и оботрешься. И тогда уж домой.

Дуня кивала и повторяла про себя: «Вейя-Вейя-Вейя», приноравливаясь к новому имени.

Оно показалось ей красивым и необычным. И Дуня даже пожалела, что его придётся сохранить в тайне ото всех.

После бани, распаренная и красная, она выскочила на мороз, с разбегу бросилась в сугроб, забарахталась с мягком снегу.

Мохнатая тень метнулась следом — выдернула, принялась растирать жестким полотенцем, набросила тулупчик, крутанула, заворачивая в платок.

— Спасибо! — шепнула Дуня. — Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Но никто не ответил — лишь крякнуло из бани довольно, и дверь со скрипом затворилась.

Ночь давно перевалила за середину.

Сквозь разрывы облаков тускло светила лиловатая луна. Снежная пыль мелькала фиолетовыми крупинками. Тени шевелились на снегу словно живые.

Со стороны леса доносился чуть слышный перезвон, примороженные деревья легонько похрустывали.

Над Замошьем висели дымы от печей, и никого не было на улице в этот поздний час. Только Дуня и бесшумно кружащийся снег.

Прежде чем вернуться домой, Дуня зачерпнула ладонями снег, шепнула в него чуть слышно: «На имя свое истинное наброшу непрозрачный полог! Упрячу его под крепкий замок! Чтобы никто, никогда узнать про него не смог! Будьте, мои слова, крепки и лепки! Ключ в снег! Замок в руку!»

Осторожно прихватив губами снег, прожевала его и сглотнула. Подождала, прислушиваясь к себе, но ничего явного не распознала. Оставалось только надеяться, что обережная заклятка сработала.

Уже подойдя к дому, увидела под холмиком из снега притиснутый сбоку тряпичный сверточек с соломенной скруткой внутри.

Чем дольше Дуня смотрела на сверток, тем сильнее зрело внутри желание — немедленно, сию же минуту вернуть его той, кому он изначально и предназначался.

Действуя больше по наитию, чем по знанию, Дуня подержала над свертком ладони и попыталась представить, как исходящее от них тепло окутывает его в плотный кокон. Она почувствовала даже как от жара трепещет ветхая тканька и потрескивает пересушенная солома под ней, постепенно обрастая чем-то вроде невидимого панциря.