Ночевали в китайских деревнях, в фанзах. Фанза — жилье так себе, стены из глины с гаоляновой соломой, окна бумажные. Но у китайцев есть кан, лежанка во всю стену, а под ней дымоход от очага. Топишь очаг, и глиняная лежанка греется, как печной бок. На горячем кане, вповалку, в тесноте, ночь проходила терпимо. Китайцы на постой пускали без радости, но и без скандала: казаки платили. Стрижак за этим следил строго. Умный человек: нам через эти деревни, может, еще обратно идти.

На второй ночевке работа нашлась и мне. В той же деревне заночевал попутный обоз, и обозные привели ко мне солдатика, ездового. Тот днем промочил ноги на переправе через ручей, постеснялся доложить и доехал до ночлега в обледенелых сапогах. Сапоги с него снимали вдвоем, с трудом. Обе ступни белые, твердые на ощупь, чувствительности нет. Обморожение, и глубокое.

Растирать такое нельзя, поломаешь отмороженные ткани, как стекло. Греть у огня тоже нельзя, сожжешь то, что еще можно спасти. Я велел налить два ведра воды, чуть теплой, едва-едва, и грел ему ноги в воде, понемногу подливая горячую. Час возни. К концу ступни порозовели, вернулась боль, ездовой скулил сквозь зубы, и это было хорошо: болит, значит, живое. Пальцы на левой оставались сомнительными, два побагровели и вздулись. Я перевязал их сухо, с ватой, велел обозному унтеру везти парня в этап, в тепло, и не вздумать ставить его на ноги неделю.

— Довезу, — сказал унтер и посмотрел на меня с сомнением. — А пальцы как же? Отвалятся?

— Может, и обойдется. Через три дня будет видно. Черное отрежут, остальное заживет.

Унтер покрутил головой и увел своего ездового. А от меня полночи не отходила невеселая мысль: если так выглядит обычный марш, то что будет там, куда нас ведут.

На второй день дорога стала оживать. Сначала попался встречный обоз, пустой, потом еще один. Потом мы стали обгонять попутных: пехотная рота на марше, вереница саней с сеном. Все это тянулось в одну сторону с нами, к правому флангу. У колодца в большой деревне поили коней рядом с чужой сотней, оренбуржцы, шли откуда-то из-под Мукдена. Их есаул на вопрос «куда» пожал плечами: туда же, куда и вы, а зачем — господь ведает и Мищенко.

— Что же это такое, — сказал мне Стрижак, когда мы отъехали. Он держался рядом со мной весь марш, не то охранял, не то разговором спасался от скуки. — Со всей армии конницу гребут. Уральцы, слыхал, идут, донцы. Это ж какая силища собирается. Куда столько?

— А сам как думаешь?

— Думаю, наступать будем. — Он пожевал ус, вытащил его из-под башлыка. — Только чудно. Для наступления конницу при пехоте держат, по дивизиям. А тут ее в одно место сгребают, в кучу. Кучей на окопы не ходят.

Он соображал в своем деле. Но я говорить на эту тему не хотел.

— Поживем — увидим, — сказал я.

К вечеру третьего перехода мы вышли к долине Хуньхэ.

Сыфантай мы почуяли раньше, чем увидели. Сначала над краем равнины поднялся дым. Не столб, а сплошная низкая пелена, какая бывает над большим селом в мороз. Потом донесся гул — слитный, живой, из тысячи звуков сразу. А потом дорога поднялась на пологий холм, и внизу открылось все целиком.

Я такого скопления войск еще не видел. Ни на станциях, ни в Харбине, нигде.

Большая китайская деревня, а вокруг нее на заснеженном поле — лагерь без конца и края. Коновязи тянулись рядами, сотнями рядов, и у каждой стояли лошади. Тысячи лошадей. Между коновязями горели костры, и дым от них стелился по всей долине. Ржание, звон котелков, стук топоров, чей-то мат, чья-то песня, и все это сливалось в тот самый гул, слышный за версты.

Мы спустились и пошли через лагерь шагом, разыскивая коменданта. По сторонам было на что посмотреть.

Народ тут собрался со всей империи. Уральцы в лохматых папахах, бородатые, спокойные. Забайкальцы на своих мохнатых низкорослых лошадках, неказистых с виду, но эти лошадки, я уже знал, жуют гаолян и идут по морозу там, где строевой конь ложится. Донцы. Драгуны в касках-фуражках, регулярная кавалерия, у этих все по уставу, даже костры горели в линеечку. А у крайних фанз бурки, черные папахи, кинжалы в серебре. Кавказцы. Горцы, за десять тысяч верст от своих гор.

— Дагестанцы, — сказал Стрижак со знанием дела. — И терцы вон. Ну, брат, это уже не шутки. Раз горцев привезли, значит, рубка будет.

Попался по дороге и перевязочный пункт. Две фанзы под флагом с красным крестом, у входа сани, из трубы дым. Значит, санитарную часть сюда уже стянули, и не для парада. Для него перевязочные не разворачивают. А тут может даже и целая лекарня.

Мимо нас в сторону деревни провезли пушки. Легкие, конные, на высоких колесах, по шесть лошадей в упряжке. Ездовые сидели заиндевевшие и неподвижные, только головы поворачивались. За пушками прошли зарядные ящики, потом вьючный караван, и все это втягивалось в деревню, и деревня все принимала, как бездонная река.

Комендантский офицер нашелся у околицы, с охрипшим голосом и списком в руках. Стрижак назвался.

— Сотня подъесаула Стрижака, Приморский отряд. При сотне зауряд-врач Дмитриев. Предписано в личное распоряжение генерала.

Комендант полистал свой список, нашел, отметил.

— Ждали вас. Сотне становиться на северном краю, за уральцами, там укажут. Фураж получите у интенданта. А вам, доктор, приказано по прибытии явиться в штаб, не мешкая. Вон туда. — Он махнул ладонью в глубину деревни. — Самая большая фанза, с вымпелом, мимо не пройдете. Там спросят.

Стрижак удивленно посмотрел на меня, развел руками и поехал становиться. А я направился искать штабную фанзу. Поехал через деревню шагом, между костров и коновязей. Штаб я увидел издалека. Фанза и правда была самая большая, с черепичной крышей, над ней на шесте обвис генеральский вымпел, схваченный морозом. У ворот стояли часовые-казаки, во дворе — десятка два оседланных коней, и офицеры входили и выходили без остановки.

Я спешился у ворот. Ноги после перехода держали так себе, пришлось постоять секунду, привыкая. Отдал повод подскочившему солдату, стянул башлык и стряхнул снег с шинели.

— Ну, — сказал я себе тихонько вслух. — Сейчас узнаю, зачем меня позвали.

За воротами меня встретил не штаб, а базар. Офицеры, вестовые, писари и черт их знает кто еще. В первой половине фанзы, отгороженной циновкой, сидел за столом адъютант. Молодой поручик с усталым лицом человека, который вторые сутки не спит и уже не верит, что когда-нибудь ляжет. Перед ним стопка бумаг, чернильница и толстая книга в кожаном переплете, вроде амбарной. За внутренней перегородкой, в глубине, кто-то говорил, коротко и веско, и голос этот я узнал сразу. Мищенко. Слов было не разобрать, только рокот, но интонацию ни с чем не спутаешь.

— Зауряд-врач Дмитриев, — сказал я. — При сотне подъесаула Стрижака. Велено явиться.

Поручик поднял на меня глаза, кивнул, придвинул книгу и повел пальцем по строчкам.

— Дмитриев, Дмитриев… — Палец остановился. — Есть. Дмитриев, зауряд-врач, Красный Крест. Все верно, вас ждут. Только, наверное, не сегодня. Нынче генерал занят по горло, у него люди с самого утра, до ночи не разгребем. — Он глянул на перегородку, откуда доносился рокот, и понизил голос. — Завтра к одиннадцати сюда, в штаб. Не опаздывайте, он этого не любит. А пока устраивайтесь, где стали.

— Ясно, — сказал я.

Но ясно было только одно: зачем звали, никто мне сегодня не скажет. Я вышел во двор, забрал у солдата повод и поехал обратно через деревню, к северному краю, где становились уральцы и где-то за ними моя сотня.

Я нашел казаков в основном по громкому голосу Стрижака, который кого-то за что-то распекал.

Сотня стала основательно. Первым делом лошади. Расседлали, обтерли, осмотрели спины и ноги, нет ли потертостей и засечек. Только потом навесили торбы с овсом или сунули сена, добытого у интенданта. Кони хрупали в темноте, переступали, отфыркивались, и над коновязью стоял пар.