— Как встать не могут? Ранены?

— Никак нет. Не ранены. Свалились. С вечера еще жаловались, а к утру совсем. Лежат пластом, в жару, и не встают.

Я оделся быстро, накинул шинель и пошел за ним. Третья рота стояла в дальнем углу позиций, в своих землянках. Сон с меня слетел разом. Четверо разом. Это не простуда. Она так не косит.

В землянке было темно и душно. Четверо лежали на нарах, и я, еще не осмотрев, уже чуял неладное по одному их виду и по тому, как они лежали.

Я присел к первому. Молодой парень, лет двадцати. Лицо горит, глаза мутные, полуприкрытые. Смотрел на меня, а будто и не видел. Не отвечал толком, мычал что-то, ронял голову. Заторможенный, вялый, в полусне, из которого не выбраться.

Тифозный статус, так это называется. Человек тут, а разума при нем наполовину. Но может все-таки повезет?

Рука его горела, безвольная и тяжелая. Я нащупал пульс, и по спине прошло совсем нехорошее.

Жар стоял сильный, лоб сухой, горячий, градусов под сорок, а то и выше. При таком жаре пульс должен частить, колотиться, гнать сотню с лишним ударов. А он шел медленный, тяжелый, ударов семьдесят — восемьдесят. Относительная брадикардия. Жар большой, а сердце будто и не знает про него, бьется вполсилы. Признак редкий, приметный, ни с чем не спутаешь, если раз увидел.

— Язык покажи, — сказал я. — Ну, высунь язык.

Парень с трудом понял, разлепил губы, вывалил язык. Тот обложен густым белым налетом, плотным, как войлок, а по краям и на кончике проступает яркая, злая краснота.

Я задрал на нем нательную рубаху. Живот бледный, впалый. И на этой бледной коже, на груди, на боках, я разглядел то, что искал и чего боялся. Мелкие бледно-розовые пятна. Немного, штук пять или шесть, разбросанных. Розеолы. Не сыпь сплошняком, а вот такие, редкие, круглые, будто кто-то капнул бледной краской.

Я надавил пальцем на одно пятно. Оно побледнело, ушло под нажимом, кожа под ним побелела. Отнял палец, и пятно налилось обратно, медленно проступая розовым на прежнем месте.

Все. Больше сомнений не осталось.

Розеола, что бледнеет под пальцем и наливается снова. Обложенный язык. Медленный пульс при высоком жаре. Заторможенность, полубред. Одно к одному.

Наверное, гнилая вода из протоки, которую пили, не прокипятив. Инкубация прошла свое, отсчитала положенные дни или недели, и теперь оно вылезло. Не у одного. У четверых сразу. Возможно, послезавтра их будет восемь, затем двадцать, пятьдесят и так далее.

Я осмотрел остальных троих. Одно и то же. Язык, пульс, розеолы. Я выпрямился, и повернулся к фельдшеру. Тот стоял у входа, ждал, что я скажу, и по лицу моему уже понимал, что скажу что-то нехорошее.

— Ну что, Вадим Александрович? — тихо спросил он. — Что у них?

Я посмотрел на него долго и молча.

— Брюшной тиф, — сказал я. — Все очень невесело.

 Фельдшер, как я понял, был готов к этим словам. Но он молчал, ожидая, что я скажу теперь еще и то, что будем делать.

А что тут скажешь. Подбодрить точно не получится.

Четверо с тифом очень может означать что с тифом не четверо, а гораздо больше. Просто у кого-то инкубация подошла, а у кого-то еще нет. И пойдет волнами. Завтра восемь. Двадцать через три дня. А там и со счета собьешься.

— Кузьма Лукич. Слушай меня и делай точно, как я говорю. Из этой землянки никого не выпускать и никого сюда не пускать. Вспомни и запиши на бумажку всех, к то к ним заходил. Сейчас сюда никого не впускай. После больных, если придется прикасаться, руки обрабатывай карболкой. Вот так.

Когда я сюда шел, предчувствуя очень неладное, захватил с собой пузырек с карболкой и щедро полил себе на руки.

— Понял? — спросил я, передавая ему карболку. — На руках зараза остается, карболка ее убивает, хотя гарантий нет. Еще не хватало чтоб ты свалился.

— Понял, ваше благородие. Я малость знаю, что такое тиф. Учили, рассказывали. А их куда? Тут держать нельзя, тут же они и лежат, где спали.

— Пока держи. Через час переведу. Стой у входа и никого сюда не пускай! Ни солдат, ни офицеров! Можешь так и говорить — тиф начался, если кто не будет понимать.

Он кивнул, а я пошел к Лихареву. Сколько ж времени у меня до того, как пожар совсем разгорится?

Немного. Совсем немного.

Лихарев был на месте. Я откинул полог и вошел без стука и слов «разрешите». Сейчас было не до церемоний, и я хотел, чтоб Лихарев понял, насколько я серьезно настроен.

Лихарев с одного взгляда догадался, что я пришел не с добром.

— Что стряслось, доктор?

— В третьей роте брюшной тиф, Антон Власьевич. Четверо лежат пластом. И это только начало.

Он положил карандаш. Помолчал.

— Уверен?

— Уверен. Все признаки, ни с чем не спутаешь. Я их сам осмотрел, всех четверых. Это тиф, никаких сомнений. И если сейчас же не начать действовать, через две недели у меня будет полсотни, а через месяц отряд можно списывать. Конец настанет без помощи японцев.

Лихарев нахмурился, но спорить не стал.

— Ну тогда говори, что делать.

Я сел напротив. Разговор предстоял длинный.

— Первое. Всем объявить, что в отряде тиф. Напугать всех. Сказать, что все плохо, даже очень плохо. Страх тут союзник, грех им не пользоваться. Без него многие шевелиться не станут. Будут считать, что «авось пронесет».

— Допустим. Дальше.

— Дальше главное, и оно, боюсь, не всем понравится. Мне нужна власть. На время, покуда не сломим заразу. Все, что я скажу про воду, про еду, про нужники, про мытье рук и прочее, должно исполняться так, будто это ваш приказ. Без обсуждений, без сомнений, без «я выше тебя по должности». Тиф сейчас враг не хуже японца, а с врагом не спорят, с врагом воюют. Один начальник в этой войне должен быть, и по медицинской части этот начальник я. Иначе все рассыплется. Бегать к вам за подтверждением каждого своего слова я не смогу.

Лихарев откинулся назад. Просьба, она же требование, прозвучала очень жестко, но логика в нем была, и Лихарев это видел. Даже очень хорошо видел. Хотя делиться властью, понятное дело, ни один начальник не хочет. А я, если называть вещи своими именами, попросил передать отряд мне в подчинение.

— Медицинская диктатура, стало быть, — проговорил он, и в голосе мелькнула усмешка пополам с уважением. — Ловко вы. Сегодня диктатура по мытью рук, а завтра захотите и батареей командовать.

— Батарея мне без надобности. Мне надобно, чтоб солдат не пил гнилую воду и не заражал других. Все. За это я не хочу три раза кланяться каждому поручику. Дадите власть, спасу людей. Не дадите, они здесь передохнут, а я буду ходить, умолять и бегать к вам по тысяче раз на день, просить дать нужный приказ каждому унтеру. Выбирайте.

Он побарабанил пальцами по столу. Отдавать власть штатскому лекарю против всякого устава. Но здравый смысл перевешивал, и его у Лихарева хватало.

— Ладно. Будет тебе власть. Только объясни сперва подробно мне самому, по-простому, отчего эта дрянь расходится. Чтоб я знал, что своим людям говорить, когда придут офицеры жаловаться, что ты им жизни не даешь. Про тиф я, разумеется, слышал, но лучше поподробней. Думал, что эта зараза мимо пройдет, но увы.

Вот это правильная постановка вопроса.

— Объясню, тут несложно. Брюшной тиф это болезнь грязных рук и грязной воды. Микроб сидит в кишках у больного. Затем попадает к здоровому. Через воду, в которую натекло из нужника выше по течению. Через руки, прикосновения. Через муху, что посидела где-то, а потом прилетела на кашу. Вот и вся хитрость. Разорвем эту цепь, и зараза постепенно сдохнет сама, потому что ей больше некуда деться.

— Понятно. И что делать-то?

— Сейчас расскажу.

Я начал загибать пальцы.

— Третью роту отделить от всех начисто. Карантин. Ни в наряды, ни в караулы, никуда. Пусть сидят у себя. И чтоб их отличать, всем из третьей роты повязку на рукав. Тряпку, какую угодно, лишь бы видно было издали. Идет такой, куда ему нельзя, а часовой уже знает, что его надо гнать прочь и ничего не перепутает. Деваться им будет некуда. Кто снимет повязку — того нещадно наказывать. Офицеры пусть тоже ее носят. Перед микробом все едины. Он званий не различает.