— Догадываюсь. Мне в лазарет вместо ректификата присылали разведенную дрянь.

— Вот. А теперь я вам расскажу, откуда дрянь берется. В Харбине, в ресторанах и кабаках, рекой льется чистейший медицинский спирт. Из него бодяжат для господ офицеров и купцов французские коньяки и ликеры, по безумной цене за бутылку. Этикетки печатают там же, в подвалах. Спирт казенный, интендантский, тот самый, что должен идти в госпитали и лазареты. А чтобы недостачи не было, в казенные бочки доливают воду или гонят сивуху из гнилого зерна. Спиртометр в приемной комиссии показывает норму, потому что комиссия своя. Бумаги чистые. А у вас в лазарете раны гноятся. Цепочка длинная, от станции до Харбина, и я ее потихоньку тяну по звену. Но лучше взять всех разом, с поличным. И тут, доктор, появляетесь вы со своим гаоляновым самогоном, то есть, извините, спиртом.

— Я не продаю спирт, если вы об этом.

— Я знаю! Поверьте, я вас ни в чем не обвиняю! А вот то, что вы не продаете спирт, хотелось бы исправить. — Он криво улыбнулся и подался вперед. — Продавать будете. Точнее, изображать, что продаете. Слушайте план. Мой агент выйдет на помощника корпусного интенданта. Человечек известный, хваткий и жадный. Агент ему шепнет, что в таком-то отряде гонят отменный самогон и приторговывают им по дешевке. Налево, мимо всяких книг.

— И зачем интенданту мой спирт? У него своего казенного вагоны.

— Затем, доктор, повторяю, что казенный он ворует, а дыру чем-то затыкать надо. Смотрите. Он сливает со станции чистый спирт на продажу в Харбин. В бочках недостача, и градус упал. Комиссия своя, но бывает всякое, внаглую подделать порой не удается. Значит, надо долить в бочки что-то крепкое, чтобы градус сошелся и спиртометр не выдал. Сивуха дешева, но воняет, человек носом почует. А ваш гаоляновый самогон почти чист. Дольют его, и никакая проба не подкопается. Для них ваш спирт находка. Дешевый, левый, без бумаг. Они клюнут, я вам говорю.

— Допустим, клюнули. Дальше?

— Дальше просто. Как только сделка состоится, деньги перейдут из рук в руки, мои люди сядут им на хвост. Мы не будем брать их сразу на сделке, боже упаси. Пусть везут ваш спирт, пусть доливают, пусть сливают казенный. Мы проследим весь путь. Кому сбывают, через кого возят, кто на станции подписывает, кто принимает. Всю цепочку, до последнего кабатчика. И тогда возьмем разом, с товаром, с деньгами и с бумагами. Вот такая, доктор, рыбалка. Ваш спирт наживка, перекупщики пескари, а где сидят щуки, надо будет узнать. И доказать, что они получают с этого.

Наживка, значит. Приятно узнать свое место в пищевой цепи.

Я помолчал, крутя стакан. Чай потихоньку остывал. Схема была хороша, врать не буду. Простая, злая, и главное, воры сами приносили улики. Но было в ней одно тонкое место, и обойти его я не мог.

— Я согласен. С одним условием.

— Условия… — Ракитин хмыкнул, но без злости. — Ну, извольте.

— Лихарев должен знать. Все, целиком. Втемную невозможно. И даже чтоб он половину знал, тоже. Иначе он мне верить перестанет, и как потом мне в отряде находиться.

— Экий вы, однако. Но успокойтесь. Разумеется, с его ведома. Мне ваш подполковник нужен не меньше вашего спирта. Сделка пойдет через отряд, без командира там никак. Я подготовлю ему бумагу, без подробностей, но за моей подписью. И на словах дополнительно передадите, что прошу содействия.

— Передам. Но скажу вам заранее, что он ответит. То же, что и всегда.

— А что он всегда говорит?

— Что интендантская братия не сама по себе. Что наверху у них все схвачено, и тянется это до Петербурга. Дернешь тут, отзовется там, и прихлопнут не вора, а того, кто полез. Лихарев мужик боевой, он японцев не боится. А вот этих опасается, и правильно делает. Мы от них зависим целиком. Захотят, и отряд останется без сухарей, без патронов, без бинтов. Все правильно, все по инструкции, и жаловаться некому. Нам с ними, как он выразился, еще зимовать.

Ракитин выслушал, кивнул. Потом встал, прошелся по фанзе, остановился у окна, спиной ко мне.

— Резонно, — сказал он. — Ваш подполковник умный человек, а умных среди строевых меньше, чем хотелось бы. Передайте ему вот что. Слово в слово, доктор. Если дело выгорит, я лично озабочусь, чтобы ваш отряд снабжали по высшему разряду. У меня после этой операции интендантское управление будет вот здесь. — Он сжал кулак. — Каждый из уцелевших будет знать, что его папка лежит у меня в столе. И каждый будет землю рыть, лишь бы я его не трогал. Захочу, вам бинты аэростатом возить станут. Даю слово жандарма!

Он рассмеялся.

— Знаю, что в армии оно котируется невысоко, но те, кто его получал, пока не жаловались.

Он повернулся от окна.

— И еще передайте. На всякий случай. Если кто из этой братии вздумает мстить отряду, пусть подполковник немедля даст мне знать. Я такую месть быстро оборачиваю в новое дело, у меня на этот счет опыт. Ну что, доктор. По рукам? — он усмехнулся.

Я тоже усмехнулся и встал. Мы ударили по рукам, по-настоящему. ладонь в ладонь, как на ярмарке. Подельники, черт побери. Мафия.

— К вам приедет покупатель. Как его узнать и как себя вести, получите инструкцию, скорее всего тем же порядком, через госпитальную почту. Спирта пока наготовьте, ведер под двадцать сверх вашей нужды. Чем больше, тем лучше. Найдется?

— Гаоляна тут на десять лет вперед. Будет.

— Вот и славно. И вот еще что, Вадим Александрович. Вы теперь без казаков за ворота ни ногой. Договорились? Вы мне нужны живой. Мертвых героев на этой войне и без вас хватает.

— Договорились.

Мы обсудили еще детали и решили, что для нашего мероприятия (играть роль ворующего из отряда спирт) лучше всего подойдет Стрижак. Ракитин слышал и о нем. Вопрос, согласится ли Стрижак… Да должен, наверное!

Молчаливый китаец отодвинул засов и выпустил меня, так и не сказав ни слова. Я вышел из переулка, проверился еще раз, для порядка, и зашагал к харчевне.

Казаки сидели красные, распаренные, довольные жизнью. Стол был заставлен пустыми корзинами. Санька здоровой рукой доедал лапшу из миски размером с тазик. Гончар при виде меня поднялся.

— Все чинно, ваше благородие. Как обещал. Чай, пампушки, прочая снедь. Хозяин, шельма, ханшин предлагал, для сугреву. Отказались.

— Молодцы. Хвалю. Теперь по коням. Дотемна надо выйти из гаоляна.

Расплатились с хозяином, тот кланялся до земли и совал чего-то на дорогу. Гончар взял, не отказываться же. Вышли, разобрали коней. Санька забрался в седло с одной руки, но залез сам и еще подмигнул мне, вот, мол, какие мы. Город все так же гудел, скрипел и ругался на разных языках, и ему было не до нас.

За окраиной ветер ударил в лицо. Холодный, степной. Впереди лежала дорога, версты зарослей и промерзшие окопы в конце. Гончар выслал одного казака вперед, сам поехал рядом со мной и время от времени поглядывал по сторонам.

— Дойдем засветло? — спросил я.

— Должны, ваше благородие. Кони отдохнули.

Гончар не соврал. Из гаоляна выбрались засветло, а к позициям подошли в ранних сумерках, когда над землянками уже тянуло печным дымом. Обратная дорога обошлась без сюрпризов. Никто в зарослях не сидел, никто не стрелял. После утренней засады такая тишина настораживала сама по себе, но дареному коню в зубы не смотрят. Немного ни к месту пословица, ну да ладно.

Коней сдали коноводам. Санька ушел к своим хвастаться, придерживая перевязанную руку, и я успел услышать начало: «А их шестеро, а нас…». К завтрашнему дню их в этом рассказе станет шестнадцать. А потом еще больше. Пусть. Заработал.

Я отряхнул шинель и пошел к Лихареву.

Он прогуливался по позициям. Увидев меня, без единого слова завел в свою землянку.

— Живой. Целый. — Он оглядел меня с ног до головы. — Уже неплохо. Садись, рассказывай. Про стрельбу можешь коротко, Гончар вперед тебя прибежал.

— Коротко про стрельбу. Шестеро, сидели у дороги, ждали, как я понимаю, какой-нибудь обоз. Взяли всех, у нас один поцарапанный. Кто навел, неизвестно. Хотя, может, ждали хоть кого-то. Ракитин обещал разобраться.