Гончар прищурился, поглядел из-под руки долго и внимательно. Лицо вообще не дрогнуло.

— Верно, — сказал он вполголоса. — Есть такое. Дрожит. И место как раз для засады выбрано. Хунхузы, не иначе. Или дезертиры. Из тех, что похуже хунхузов.

Он помолчал, прикидывая. Потом решил, и по лицу стало видно, что решил окончательно.

— Ждать нельзя, ваше благородие. Назад подадимся — они кого-то другого встретят. А коли они нас пока не срисовали, и сидят себе греются, то возьмем их первыми. Тихо. Пока не ждут.

— Как думаешь брать?

— Спешимся тут, за той полосой, коней оставим. Обойдем по гаоляну, с их же стороны, откуда не глядят. И навалимся разом. Воздух дрожит в одном месте, значит, там не так уж и много их. Главное близко подойти, пока не всполошились. Вы, ваше благородие, за нами, не суйтесь наперед. Ваше дело раненых потом штопать, а не под пулю лезть. Револьвер держите наготове, но стреляйте, только если совсем прижмет. Можете вообще с нами не ходить, стрелять ведь это не ваше.

Не мое, но я пойду. И лишний ствол не помешает, и репутацию труса получить нельзя. А она будет, даже если я прикажу не ходить, а послать за подкреплением.

— Нет, я с вами.

Коней отвели за высокую полосу, привязали к сухим стеблям. Казаки достали револьверы. В зарослях они удобней, чем винтовки. Я взял кольт в руку. Тяжелый, холодный, и уже привычный.

Отправились, пригнувшись, по гаоляну. Гончар впереди, за ним казаки, я замыкал. Шли медленно, ставили ногу мягко. Заросли приближались. Оттуда уже тянуло чем-то, или это только кажется. Гончар вел нас краем полосы.

Затем впереди, за стеблями, обозначилось шевеление. Темные фигуры, сгорбленные, сидящие на корточках. Несколько человек, спинами к нам, лицами к дороге, туда, где мы должны были проехать.

Гончар поднял ладонь. Мы замерли. Он присел на корточки, еще посмотрел, обернулся и показал на пальцах. Шесть. Растопыренная пятерня и еще один палец.

Шестеро. До них шагов тридцать.

Гончар ткнул пальцем в двоих казаков, показал влево, потом в третьего и вправо. Развел ладони. Охватываем. Мне он показал ладонь и опустил ее вниз. Сиди, мол, на месте. Я кивнул. Кольт в руке стал скользким, ладонь вспотела даже на морозе.

Казаки расползлись по зарослям тихо, как умеют только они. Секунд тридцать стояла такая тишина, что я слышал только собственное дыхание. Потом у жаровни кто-то из шестерых поднялся, повернулся в нашу сторону и сделал шаг, затем другой. Наверное, просто размять спину. Уже неважно. Успели казаки дойти до места?

Гончар выстрелил ему в грудь.

Дальше все смешалось. Грохот с трех сторон, крики, треск ломаемого гаоляна. Шестеро кинулись кто куда. Двое в сторону и оба тут же легли, не добежав. Третий успел выхватить револьвер, но не выстрелить.

Я его опередил.

Я выстрелил. Раз, другой, третий. Первая пуля в грудь, вторая чуть ниже. Его отбросило, но он остался на ногах, и я выстрелил еще. Он упал лицом вниз. Очень крепкий.

Где-то справа хлопнуло еще несколько выстрелов, потом один, и стало тихо. Я дозарядил барабан. Без команды не встану с корточек и никуда не пойду. В перестрелках казаки разбираются лучше меня, и я буду слушать, что мне говорят. Самодеятельность в таких случаях — верный способ получить пулю, причем как от чужих, так и от своих. Видимость в зарослях так себе. Уши немного заложило, во рту привкус пороховой гари.

— Ваше благородие. — Гончар вырос рядом, тронул за плечо. — Целы?

— Цел.

— Ну и слава богу. А вы молодцом. И этого вот уложили чисто.

— Санька! — крикнули из зарослей. — Саньку зацепило!

Вот теперь надо идти. Хотелось глянуть на тех, кто думал на нас напасть, но медицина сейчас прежде всего.

Санька, самый молодой, сидел на земле и держался за предплечье. Сквозь пальцы текло. Осторожно сняли шинель (разрезать ее он не дал). Касательная, практически царапина, борозда через мякоть, кость цела, крупные сосуды целы. Повезло.

— Терпи.

Я промыл спиртом из фляги, он зашипел сквозь зубы, выругался. Я забинтовал ему руку.

— Пока все. Через несколько дней посмотрим, может, придется шить. Но скорее всего заживет открытым способом.

— Благодарствую, ваше благородие. — Он подвигал пальцами, убедился, что рука слушается, и заметно повеселел. — А я уж думал, надолго отвоевался.

— С такой царапиной не отвоюешься. Даже не надейся.

Гончар тем временем ходил между телами и переворачивал их сапогом, одно за другим. Деловито, без злобы, как поленья. Перевернет, глянет в лицо, идет к следующему.

Все мертвы. Все с пулевыми, а двое, раненые в перестрелке, еще и добиты ножами. Жестко, но такова война.

— Китайцы все, — сказал он. — Пятеро точно. А этот, шестой, шут его знает. Может, кореец. Одеты справно, кормленые. Не голь.

Я глянул на руки того, шестого. Они были интересные. Не крестьянские, без вечных трещин и черной каймы под ногтями. Ладонь гладкая, а в ложбинке между большим и указательным пальцем правой руки кожа огрубела, превратилась в мозоль. Такую наживают не мотыгой, а рукоятью пистолета. И зубы у него были целые, ухоженные, что для здешней голытьбы вещь невиданная. Этот человек хорошо ел, мало работал и много стрелял. Не маскировался в деревнях под крестьянина — такую мозоль у него бы любой солдат нашел. Сколько выстрелов ты сделал, сколько людей убил, прежде чем кожа стала такой? Можно было бы снять с него сапоги, посмотреть пальцы ног — не с Японии ли на самом деле? Но пусть этим занимаются те, кому это положено по службе.

Гончар выпрямился и поскреб затылок под папахой.

— А вот что мне не нравится, ваше благородие. Мало их.

— Мало? По-моему, в самый раз.

— Не в том дело. Хунхузы так редко ходят. Они больше бандой, сабель тридцать, а то и полсотни. Им обоз брать, там охрана, там числом надо давить. А тут шестеро. На обоз с шестерыми не сунешься. Шестеро, это дозор. Или посланные.

— Посланные за кем?

— А вот это вопрос. — Гончар посмотрел на дорогу, потом на меня, и взгляд мне не понравился. — Сидели они лицом к дороге. Ждали, стало быть, кто поедет. Обоз им не по зубам, маршевую роту тем более. Ждали малую партию. Вроде нашей.

Он не стал договаривать, а я не стал переспрашивать. Мысль и без того улеглась куда надо и засела там занозой. Малая партия по этой дороге сегодня одна. Мы. О том, что я еду в Тяньчжуантай, почти никто не знал, хотя видеть, что мы поехали, могли очень многие.

Совпадение? Может, и так. Шестеро с жаровнями просто грелись у обочины и ждали любого, кто победнее охраной. Такое тоже бывает.

Но зарубку на памяти я себе сделал. Надо быть осторожнее и внимательнее.

Казаки между тем занялись делом привычным и, судя по лицам, не слишком неприятным. Обычным после выигранного сражения. Все по жестоким правилам войны.

То есть обыскивали убитых. Быстро, ловко, каждый карман, каждый пояс, за пазухой, в сапогах. Оружие сносили в кучу. Она вышла пестрая. Три мосинки, пять «наганов», старый винчестер с потертым цевьем, второй винчестер поновее, и маузер в деревянной колодке. Его нашли у того, откормленого, которого Гончар записал в корейцы. Хорошая машина, дорогая. У простого бандита такой не водится.

— Богато живут, — сказал Гончар, взвешивая маузер на ладони. — И вот еще, гляньте.

Он высыпал на разостланный башлык содержимое кошельков. Серебро. Мексиканские доллары, тяжелые, полновесные, штук сорок, и еще местная мелочь. Для шестерых оборванцев с большой дороги многовато. Впрочем, оборванцами они не были, это Гончар верно подметил.

Дележ занял у него минуты три. Он раскладывал серебро на кучки, шевеля губами, потом каждому казаку сунул его долю, себе взял такую же, а последнюю завязал в тряпку и протянул мне.

— Не надо, — сказал я.

— Как это не надо! Вы же стреляли вместе с нами, одного точно положили. Ваша доля, все по совести.

— Я врач. Мне с покойников брать не полагается.