Но тут нарисовалась новая проблема (точнее, старая, я о ней знал, но немного отложил ее, а зря). Масштабы бедствия я понял не сразу.

Кипятить воду практически нечем.

Вся моя затея с чистой водой, с кипячёной посудой, с обмыванием ран держалась на огне. А огня тут толком не было. Гаолян, которого вокруг были заросли, горел отвратительно. Сырой, набухший от воды, он тлел, чадил, гас, и накипятить на нём ведро воды целое мучение. Сухого топлива не оставалось ни щепки, всё, что горело по китайским деревням, давно содрали и сожгли. Я стоял над дымящим, шипящим костром, на котором никак не закипала кружка, и злился. Кругом этого сорго миллионы тонн, а топить нечем.

Короче, гаолян сырой, его толком не подожжешь. Сушить на солнце можно, но где это солнце. Однако выход есть — сушить гаолян через землю.

Я, снова договорившись с командиром, велел копать траншеи. Узкие, длинные канавы в этой солёной грязи, перекрыть их сверху дерном и пластами земли, оставив с одного конца устье для тяги, как делают окопную печь или дымоход в блиндаже. Внутрь, на дно, заложить затравку посуше, например щепку от пустых патронных ящиков. Она более-менее сухая. Огонь пойдет под землей, не будет гаснуть на ветру, и согреет свод траншеи. А на этот тёплый земляной свод мы уложим сырые стебли гаоляна, слой за слоем.

Солдаты (да и некоторые офицеры) сперва смотрели на меня как на дурака. Доктор землю топить собрался. Не верили, что получится. Но потом выкопали первую траншею, запалили, и земля пошла жаром. Через несколько часов нижние стебли на своде взялись подсыхать, скручиваться, желтеть. Тепло тянуло из них воду, как из белья на печи.

К исходу дня нижний слой высох насквозь, до звона, и горел уже как нормальные дрова. А на освободившийся свод клали новый сырой слой, и он сох следующим. Получался эдакий вечный двигатель. Из того самого сорго, что росло у нас под ногами (точнее, над головой) и сводило людей с ума своим шорохом и внешним видом, выходило топливо, на котором можно кипятить воду хоть весь день. И значит, поить людей не из протоки, а из котла, и мыть руки, и кипятить инструмент.

Первый по-настоящему сухой гаолян я отнёс к котлу сам и сунул в огонь, чтоб убедиться. Взялся он сразу, и весьма жарко. Вода в котле быстро пошла пузырём.

— Хорошо придумано, — сказал пришедший посмотреть на это Лихарев. — Землей китайское сено сушить. Сколько тут сижу, не додумался. Мы пробовали раньше по-всякому, но толком не получалось. Считай, больше расходовали, чем могли высушить.

— Теперь это не сено. Дрова! — ответил я.

Лихарев засмеялся.

Офицеры тоже уважительно качали головами, пожимали мне руку. Даже изгнанный мной из своего интендант, такое впечатление, стал хорошо ко мне относиться. Радость от решения проблемы тепла и кипятка явно перевесила осадок от конфликта.

В общем, авторитет доктора быстро вырос. Приятно! Как говорил кто-то из древних греков, «я человек, и ничто человеческое мне не чуждо».

Солнце медленно уходило под землю. Из некоторых землянок тянуло дымом, хорошим и сухим, и котлы впервые не стояли в клубах дыма. Я стоял и смотрел на это, думая, что многих это сбережет от гибели.

И тут на позициях раздался взрыв. Пока вдалеке от нас.

Кузьма Лукич упал на землю и потянул меня вниз.

— Опять, — сказал он. — С моря. Канонерка пришла.

Тут же грохнул еще один снаряд. Уже ближе к нам.

Гаолян — Великая стена Маньчжурии

Кукуруза-монстр.

Для европейца, привыкшего к открытым полям ржи, пшеницы или невысокого овса, маньчжурские посевы выглядели пугающе и фантастически.

Внешне гаолян больше всего напоминал чудовищно разросшуюся кукурузу-мутанта, но вместо початков на стволе он венчался тяжелой метелкой с красными или бурыми зернами на самой макушке.Его заросли стояли сплошной, непроницаемой стеной, листья были жесткими, с острыми, как бритва, краями, способными до крови располосовать лицо и руки идущего сквозь них человека. Когда гаолян созревал, целые армии погружались на дно безбрежного зеленого океана, где царила удушающая жара, не было ветра и почти нечем было дышать.

Габариты.

Размеры этого растения сильно зависели от почвы. В засушливых районах он вырастал до двух метров. Но в устье Ляохэ, где речной ил тысячелетиями удобрял землю, а влажность с залива питала корни, гаолян достигал исполинских размеров.

Здесь стебли легко вымахивали до 4 −5 метров в высоту. У основания стебель был толщиной с черенок лопаты или толще. Его невозможно скосить обычной косой — китайцы рубили гаолян тяжелыми тесаками.

Китайское «всё».

Для местного населения (китайцев) гаолян был основой выживания, заменяя собой лес, камень и привычный хлеб. Это было безотходное растение:

Зерно мололи в муку для лепешек, варили из него каши. Из забродившего зерна гнали ханьшину — мутную и вонючую местную водку.

Высушенные стебли и корни служили единственными дровами в безлесной Маньчжурии.

Стебли гаоляна связывали в фашины, обмазывали толстым слоем местной глины — так получались стены традиционных китайских фанз (домов) и заборы. Ими же крыли крыши, из них плели циновки, корзины и мебель.

Лабиринт на нейтральной полосе.

С военной точки зрения гаолян стал проклятием для обеих армий. Он выступал идеальной естественной маскировкой и смертоносным лабиринтом, разделявшим русские и японские траншеи.

Гаолян полностью скрывал перемещения войск. Японцы могли скрытно подвести целую дивизию вплотную к русским позициям, и врага замечали, только когда тот с криком вываливался из стены стеблей в полусотне шагах от окопов.

Случаи, когда в гаоляне бесследно исчезали люди, не были солдатскими байками — это задокументированные исторические факты. В сплошных зарослях высотой в пять метров не было видно ни солнца, ни ориентиров, ни даже соседнего взвода. Связь обрывалась моментально. В сражениях при Ляояне и Шахэ целые русские и японские роты теряли направление, ходили кругами, внезапно сталкивались лоб в лоб и вступали в штыковые бои, даже не понимая, где находится линия фронта.

Раненый, упавший в гаоляновом поле во время атаки, был практически обречен. Санитары не могли найти его в этих джунглях, и люди умирали от потери крови и жажды.

Я вжимался в землю и считал секунды между разрывами.

Канонерка била размеренно. По одному снаряду, будто не торопясь. Японец знал, что ответить ему нечем, и не спешил. Выстрел, снаряд уходил с моря с долгим шелестом, потом взрывался, землю качало, где-то сыпалась глина. Недолгая тишина. Затем снова выстрел, шелест и взрыв.

Кузьма Лукич лежал рядом, прижав ладони к затылку, словно это могло от чего-то спасти. Губы у него шевелились. Молился или ругался — непонятно.

Один снаряд лёг достаточно близко, в сотне шагов. Меня подбросило, в уши вошёл сухой треск, и на спину посыпалась земля. Потом я какое-то время слышал только звон в голове.

Лежать в грязи и ждать, попадут или нет, оказалось делом отвратительным. Хуже, чем под пулями. Под пулями хоть что-то можно сделать, хоть выстрелить в ответ. А тут лежи и считай. Прилетит в тебя этот или следующий. Вот и всё твоё участие в собственной судьбе.

Били не особенно долго. Минут десять, может, больше, я потерял счёт. Потом снаряды стали ложиться реже, с большими промежутками, а дальше настала тишина.

Хотя и недобрая. Я полежал ещё немного, не доверяя ей, потом встал.

Над позициями стелился дым, пахло развороченной землёй. Люди поднимались из канав, один за другим, нехотя, отряхиваясь. Кто-то выругался, длинно и со вкусом. Кто-то на нервах засмеялся.

Началась перекличка.

Из темноты отзывались. Она показала, что в этот раз обошлось. Двоих посекло мелким осколком, одному рассадило бровь, другому пробило ладонь навылет. По здешним меркам не раны, а царапины. Я перевязал обоих в землянке, при свете карбидной лампы. Ладонь зашивать не стал, рана сквозная, чистая, пусть гранулирует. Бровь стянул одним швом. Вот и вся работа.