Издалека до него долетали обрывки фраз. Парменион о чём-то весело и панибратски болтал с Атталом, отчего Александр мрачно усмехнулся про себя. В отличие от старого Антипатра, который твёрдо занял его сторону, Парменион продолжал хитро лавировать между двумя лагерями. И Аттал пользовался этим в полной мере. Парменион частенько улыбался Александру, по-доброму трепал по плечу, но молодой Аргеад никогда не обманывался этой лаской. Он прекрасно знал, о чём эти шакалы шепчутся. Аттал вовсю вёл переговоры, чтобы жениться на дочери Пармениона, намертво привязав любимца царя к себе. Но хуже было другое: параллельно этот ублюдок пытался пропихнуть его отцу в жёны свою племянницу Клеопатру. Клика Аттала чуяла, что статус Олимпиады пошатнулся, и теперь они спали и видели, как через молодую девку подсунут государству «чистокровного» македонского наследника взамен него.

Эти дворовые собаки бесили Александра до скрежета зубов. Прикрываясь знатностью, они обожали распускать слухи, будто его мать безумная эпирская ведьма, практикующая дикие культы, а сам он полукровка, полуэпирот, недостойный править их царством. Но Александр не собирался опускать руки. Пусть шепчутся, пока у них есть языки. Когда придёт время, он перегрызёт Атталу и всей его клике горло. Александр поклялся всеми богами, что отомстит за каждую каплю яда, вылитую на его мать. И сегодняшний день должен был приблизить этот час. Отправляясь на войну рука об руку с отцом, он преследовал собственные, куда более глубокие цели. Ему мало было просто присутствовать в войске. Сегодня он должен был понравиться македонским воинам для будущей, неизбежной борьбы. Македоняне уважают чистую кровь, но намного больше они любят победителей. А значит, Александр обязан им стать…

Александр тряхнул головой, прогоняя навязчивые мысли. Политика могла подождать: сейчас его ум должен быть чист. Он снова всмотрелся в равнину, пытаясь среди тысяч шлемов высмотреть вражеских полководцев. За этим занятием он и не заметил, как туман за спиной дрогнул. До слуха донесся едва различимый мягкий шаг. Чья-то рука протянулась к его плечу, но Александр, повинуясь, будто зверь, инстинкту, отскочил в сторону и мгновенно развернулся, перенося вес на одну ногу и готовясь выхватить копис.

Этого не потребовалось. Перед ним, подняв ладони в мирном жесте, стоял высокий и статный юноша. Это был Гефестион. Его лучший друг, чьё лицо с правильными, мягкими чертами сейчас выражало искреннее огорчение от того, что застать царевича врасплох снова не удалось.

— Ты настоящая кошка, Александр, — с досадой выдохнул Гефестион, опуская руки. — К тебе невозможно подобраться незамеченным.

Александр искренне рассмеялся. Тяжелый камень, давивший ему на грудь, мгновенно испарился. При виде своего Патрокла его настроение всегда взлетало. Гефестион был вторым после матери человеком на всей Ойкумене, на которого он мог положиться безоговорочно. Человеком, от которого не нужно было ждать удара в спину.

— Ты просто слишком громко шуршал своими эндромидами, — ухмыльнулся Александр, кивнув на его кожаные сапоги. — В следующий раз пробуй подойти босиком.

Гефестион тихо рассмеялся в ответ и шагнул ближе, встав с Александром плечом к плечу. Они оба устремили взоры вниз, на строящиеся отряды. Снизу, со стороны эллинских позиций, донеслись тонкие звуки авлосов, а затем из раскрывшихся городских ворот Херонеи одна за другой начали выныривать конники. Над их плотными рядами взметнулись расписные щиты, на которых красовались совы и священный глаз Афины. В бой шли стратеги великого полиса.

Гефестион поправил ремень хламиды и скорбно вздохнул:

— Подумать только… Мы учились у Аристотеля, который был учеником самого Платона. А теперь мы стоим здесь, чтобы пролить кровь Афин. Их многие недолюбливают за гордыню, но спору нет — Афины это душа Эллады. Сколько раз они первыми вставали в строй, когда на горизонте появлялись варвары и захватчики?

Александр прекрасно понимал настрой друга. На самом деле, он и сам ощущал этот странный, тягучий трепет. К югу от Фермопил их, македонян, считали дикими, необтёсанными варварами. Но северные цари ещё со времен их великого предка Александра Филэллина неодолимо тянулись к блеску и культуре южных полисов. И все же Александр слишком хорошо знал, ради чего они сегодня вывели сарисы на эту равнину.

— Кто тебе сказал, что мы захватчики? — иронично изогнул он бровь. — Ты разве не слушал речи моего отца? Мы всего лишь пришли наказать правителей Амфиссы за святотатство. Нечестивцы незаконно распахали священную Киррейскую равнину, принадлежащую Дельфийскому оракулу. А поскольку мой отец член Дельфийской амфиктионии, наш долг — покарать нарушителей, — чистым аттическим слогом выдал Александр официальную версию.

— И ради этой кары мы заперлись в самом сердце Беотии? — грустно парировал Гефестион. — Александр, брось. Все знают, что это предлог. На самом деле твой отец хочет сломать хребет полисам и подчинить себе всех эллинов до самых Фермопил и Пелопоннеса. Это… это… — он запнулся, пытаясь подобрать нужное слово.

— Это нечестиво? — помог своему Патроклу Александр.

— Да, — твёрдо кивнул Гефестион, глядя другу в глаза.

Александр медленно покачал головой: Гефестион всегда был честен. На его губах заиграла жесткая улыбка, а тон, которым он заговорил, стал неотличим от сурового голоса Филиппа.

— Посмотри на них, Гефестион, — сделал Александр шаг вперёд, к самому краю обрыва, и обвёл рукой выстроившиеся внизу фаланги южан. — Афины, Спарта, Фивы… Все они в разное время пытались подчинить себе и объединить Элладу. Афины делали это золотом и подкупом, Спарта тупой, грубой силой, а Фивы — и тем, и другим. И сколько крови они пролили на этом пути? Сколько тысяч людей, молящихся одним и тем же богам, погибло из-за их эгоизма? — он повернулся к другу, и его голос зазвучал размеренно, словно он цитировал их учителя: — Но им всем не хватало главного — правильной основы. Помнишь, чему нас учил Аристотель? Афины — это демократия, где власть принадлежит демосу. Там закон подменяется сиюминутными прихотями толпы и криками демагогов на агоре. Спарта и Фивы — порочные олигархии. В Фивах продаётся любой, а в Спарте горстка спартиатов тиранит тысячи бесправных илотов. Обе эти формы не знают меры. Они отсекают от управления бедных, но способных людей, либо возносят мнение глупых выше разума образованных. Да, мой отец желает того же, чего Афины и Спарта желали в прошлом. Но разница между ними и нами огромна. Македония принесёт басилею — в этот раз правильную форму власти. Элладе больше не нужны растопыренные, дерущиеся между собой пальцы. Ей нужен один крепкий кулак и единый вождь. В этом я с отцом согласен. Хватит дрязг. Когда я приму венец, от скал Эпира и Македонии до выжженного солнцем Крита больше не будет разницы между людьми. Мы говорим на родственных языках, мы чтим одних богов. Мы должны стать братьями. И я верю… я верю, что Херонея станет последним местом, где эллины разили друг друга. Сегодня мы будем сражаться. Но мы будем сражаться не только ради Македонии, а ради всех. Даже наших врагов. Даже ради самих Афин, пусть они об этом и не подозревают.

В конце своей речи Александр поднял руку и сжал пальцы в кулак. Гефестион долго, не отрываясь, сверлил его кисть взглядом, будто пытаясь отыскать в ней изъян. Но не нашёл. Лицо его верного Патрокла разгладилось, он воспрял духом и твёрдо кивнул.