В ту же самую секунду Филипп сам попал под раздачу. Словно небесный гнев Зевса, ему в шлем прилетело что-то довольно увесистое. Резкий, страшный удар встряхнул его голову. Звонкий свинцовый «орех», выпущенный афинским пращником, с грохотом врезался прямо в купол его шлема. Металл жалобно звякнул, да так, что Филиппа с силой толкнуло назад. В ушах мгновенно зазвенели струны, но, к счастью, зрение не пропало и ноги удержали тело. Стоявший в третьей шеренге воин сработал слаженно и без лишних слов: цапнув оглушённого басилевса за лямку, он с силой увлёк его назад, заняв место царя во второй линии.

Мотнув головой, Филипп быстро пришёл в себя и упёрся взглядом во вражеские ряды. Там, чуть позади афинской фаланги, он приметил пращников. Один из них, сообразив, в кого только что попал его свинцовый «орех», орал на всю долину как умалишённый, захлёбываясь от восторга:

— Я подстрелил македонского калеку! Я подстрелил самого царя Филиппа!

На это заявление Филипп лишь сплюнул на землю. Он сейчас был похож на покрытого пылью циклопа, но этот «орех» его довольно повеселил. Внезапно расхохотавшись, он грозно потряс окровавленным копьём в сторону пращника:

— Я тебя запомнил, сука! Молись богам, чтобы тебя убили в бою, засранец, потому что если попадёшь в плен — мы с тобой пообщаемся лично!

После ответа Филиппа дерзкий афинянин не захотел угомониться, а распалился ещё сильнее:

— Пошёл нахер, Филипп, сын Аминты! Слушайте меня все: я подстрелил царя Филиппа! Я подстрелил царя Филиппа! Если он ещё раз высунет свою башку, я стану Цареубийцей! — гордо завопил паршивец на всю округу.

Соратники пращника и афинские гоплиты моментально хором поддержали парня, обрушив в адрес македонян и лично их царя ещё больше ругательств. От этой совершенно неспортивной наглости афинян Филипп почувствовал, как злость наливает его лицо. Он хотел снова ответить этому сраному щенку, но их словесную перепалку оборвали. Кто-то сильно и требовательно хлопнул царя по наплечнику. Филипп резко обернулся, готовясь любому врезать по лицу, кто встанет на пути, однако увидел протиснувшегося сквозь плотные ряды Павсания.

Соматофилак склонился к самому уху басилевса и, перекрывая рёв битвы, выдохнул:

— Мой царь, время! Прошёл ровно час.

От этих слов глаза Филиппа расширились, а на усах расплылась тонкая хищная усмешка. Он тут же развернулся и зашагал на выход из строя. Продираться сквозь фалангу не пришлось: гипасписты при виде своего басилевса сами собой расступались, давая ему дорогу.

Вскоре Филипп вышел из плотных рядов хилиархии. Здесь, в относительно безопасном тылу, стояли семейофоры с высокими шестами, увенчанными золочёными львами и лучистыми солнцами, сновали курьеры, бегали фракийцы с дротиками и выжидали остальные соматофилакты из его штаба. Оказавшись за чертой толпы, от которой разило сухой пылью, кровью и мужским потом, Филипп первым делом распутал кожаные завязки и сдёрнул с головы шлем. Тот выглядел паршиво: прямой прилёт свинцового снаряда оставил глубокую вмятину на куполе, а пышный гребень был напрочь снесён и теперь висел, точно грязная пакля, на одном честном слове. При виде этого непотребства Филипп озадаченно покачал головой, хоть про себя искренне порадовался, что его собственная черепушка осталась цела.

— Проклятье, он же обошёлся мне в пятнадцать золотых статеров! — вздохнул царь, взяв искорёженный шлем под локоть и опершись на древко копья. Его зоркий глаз впился в Павсания: — Ты точно уверен, что час миновал?

— Каждую секунду считал, мой царь, — чётко ответил телохранитель.

Филипп кивнул и ткнул копьём в сторону своего коня, стоящего неподалёку, через спину которого был перекинут щит на ремнях и пузатый бурдюк.

— Павсаний, принеси мне сосуд с вином, — скомандовал он и стал крутить головой, въедливо оценивая обстановку по всему фронту.

Соматофилак на миг замешкался.

— Но, царь… Во время боя?..

Филипп смерил его тяжёлым взглядом единственного глаза:

— Закрой рот и дай мне промочить горло! — перебил его царь хмурым, не терпящим возражений тоном. — Я сейчас сдохну от этой жары. И вообще, мне надо подумать!

Павсаний шустро побежал к коню, а Филипп снова повернулся к линии фронта. Картинка вырисовывалась у них интересная. На его участке гипасписты и афиняне бились на равных, но вот левее таксисы педзетайров со своими длинными сариссами уже начинали откровенно теснить эллинов, вооружённых короткими копьями. Трупов в афинских доспехах там валялось заметно больше. Однако в план Филиппа вовсе не входило уничтожить афинян прямо сейчас. Если смятый левый фланг эллинов обратится в бегство слишком рано, то остальная часть коалиции просто организованно отступит к акрополю или уйдёт через Кератское ущелье. Ему же требовалось намертво захлопнуть капкан над всей их армией сразу, чтобы закончить эту войну одним ударом. Пока что фиванцы, ахейцы и коринфяне стояли монолитом, не торопясь вступать в бой с остальными его силами. Пора было это изменить. На своём фланге Филипп узел уже завязал, успешно сыграв роль агрессивного нападающего. Теперь настало время для притворного отступления.

Окинув взором долину от холмов до блестевшей вдали ленты Кефиса, царь зацепился взглядом за силуэты гетайров на противоположном краю поля. Там, во главе конницы, выжидал Александр. В этот момент в голове Филиппа родилась отличная идея, как добавить масла в огонь, чтобы афиняне с потрохами заглотили наживку и поверили в свою «победу» окончательно. Все его полководцы и воины знали свои задачи назубок, так почему бы не добавить специй в это представление?

К нему как раз подбежал Павсаний и протянул откупоренный бурдюк. По случаю великих дел вино, конечно же, было разбавлено водой. Филипп всучил соматофилакту помятый шлем, припал к горлышку и сделал несколько жадных глубоких глотков. Вытерев губы тыльной стороной ладони, он посмотрел на шлем в руках воина и хитро улыбнулся:

— А знаешь… — протянул Филипп с коварной ухмылкой. — Это ведь можно использовать! Павсаний, а ну-ка заори во всё горло: «Царь ранен! Лекаря живо!».

Воин на секунду обомлел, округлив глаза, но быстро всё смекнул и с готовностью кивнул. Выдержав паузу, Павсаний набрал в грудь воздуха и выдал окрик, перекрывший гул битвы:

— Царь ранен! Лекаря! Живо лекаря-а-а!

Несколько воинов из задних шеренг гипаспистов в удивлении обернулись, чтобы узнать, что стряслось с басилевсом, но увидели лишь довольную рожу Филиппа, который озорно подмигнул им и приложил палец к губам. Не теряя времени, царь повернулся к семейофорам:

— Дайте яркой пурпурной тканью сигнал на противоположный край. Пусть пехота левого крыла начинает атаку, а эпироты наступают на вражеский центр. Мы же с вами, парни… отступаем! — отдал он приказ сигнальщикам, а затем с надрывом, деря глотку, заорал прямо в сторону афинян: — Назад! Отходить! Наза-а-ад!

Афиняне за стеной щитов мгновенно отреагировали на этот крик. Над их рядами пронёсся победный рёв, а Лисикл, подхватив весть о «ранении», заходясь в экстазе, принялся клекотать, что македоняне побежали и нужно лишь нажать сильнее, чтобы сломать их окончательно.