Я наклонился.

Поцелуй вышел коротким и почти невинным — едва уловимое касание губ, тёплое, чуть солёное. Ленка закрыла глаза, а когда открыла, в них читалось что-то такое, от чего у меня внутри всё перевернулось. Мы отстранились. Её щека, та, что была ближе ко мне, заметно порозовела.

Я стоял, чувствуя, как горит лицо, не зная, продолжать ли дальше. Моя левая рука, словно живущая своей жизнью, скользнула чуть ниже талии. Возможно, я просто не знал, куда её деть, или хотел проявить смелость, или просто вспомнил кино.

Ленка, не глядя, чётко, как на уроке танцев, хлопнула меня по ней.

— Руки фу, — произнесла она спокойно и вернула мою ладонь на талию.

Я замер, красный как сигнальный огонь.

— Понял, прости, — прохрипел я.

— Вот и хорошо, если понял, — строго ответила она с едва уловимой улыбкой на губах.

Мы снова уставились на реку. Мимо проплыл ещё один теплоход — поменьше, почти без огней и музыки. На том берегу зажглись фонари, и Москва начала мерцать, готовясь к ночи.

Я держал руку там, куда её поместила девушка, боясь пошевелиться.

Но внутри меня всё ликовало.

Сумерки медленно опускались на город, окутывая улицы мягким полумраком. Мы как-то неуверенно отстранились друг от друга и до самого дома ехали, не проронив ни слова. А молчали мы с Ленкой не оттого, что не о чем было поговорить — просто слова сейчас казались лишними и неуместными.

В моей памяти всё ещё были свежи прикосновения к её губам, а рука на Ленкином бедре вообще не давала покоя. Хотя прямо сейчас внутри меня шла нешуточная борьба: бушующие юношеские гормоны подростка Лёхи требовали своего, но им противостоял трезвый взгляд на последствия более опытного в этих делах человека, то бишь меня, Алексея Гаранина из будущего.

Головой я понимал, что всё случившееся в парке — лишь минутная слабость и не более того. Да и эти отношения ни к чему хорошему не приведут. Однако организм подростка, в которого я попал, имел совершенно иную точку зрения.

Мы без слов свернули в переулок, ведущий к дому. Фонари, только что зажжённые, отбрасывали на асфальт бледные лучи света, вычерчивая причудливые узоры теней.

Ленка шла чуть впереди, а я держался на полшага сзади, неотрывно наблюдая за девушкой. Как она сексуально поправляет свои волосы, откидывая их назад, как лямка её сумки упорно сползает с плеча, а она этого даже не замечает, погружённая в свои размышления.

И я тоже шагал, погружённый в водоворот мыслей. Самый главный вопрос звучал так: а нужно ли мне это всё? Вся эта романтическая чепуха? Эти томные взгляды, прикосновения и пресловутые «бабочки в животе», которыми пичкают наивных дурочек в бульварных романах? Но реальность оказалась иной. Вместо милых бабочек во мне разбушевался настоящий пчелиный улей, превращая спокойствие в бурю эмоций. «Гормоны, мать их», — подумал я. «А ведь мы знакомы с ней всего ничего — неделя, — начал считать я. — Ну, может, неделя с хвостиком. Ну и что с того?»

«А, к чёрту всё!» — наконец твёрдо решил я и ускорил шаг. — «Было и было. Не портить же девчонке жизнь, в самом-то деле, потому как её предки обязательно просекут, что с дочкой происходит что-то неладное. А та обязательно пожалуется на меня своей мамаше. А мне-то оно надо? Нам ещё в школе учиться в одном классе, и как я после всего этого буду Ленке в глаза смотреть?» Поэтому надо прекращать все эти сюси-пуси с одноклассницей, так сказать, во избежание.

— Лёш, а Лёш, ты чего молчишь-то? — спросила Ленка, не оборачиваясь, когда мы подходили к дому.

— Да так, — пожал я плечами. — Просто подумал, что скоро в школу, — хотя это было неправдой.

Она остановилась, повернулась. В темноте я плохо видел её лицо, но чувствовал взгляд.

— Врёшь, — тихо сказала она. — У тебя на лице всё написано.

— И что же ты на нём прочитала? — поинтересовался я, делая покерфейс, будто мне всё по фиг.

— Дурак, — буркнула она, а потом неожиданно прибавила скорость и остановилась лишь у нашего подъезда.

Я молчал, смотрел на дверь, на облупившуюся краску, на почти оторванную ручку у подъездной двери, как во дворе сохнет чьё-то бельё на верёвках. И не знал, как же отшить Лосеву мягко.

— Знаешь, Лёшка, — неожиданно серьёзно обратилась ко мне девушка. — Мне бы очень хотелось, чтобы между нами всё оставалось как раньше. Я подумала и вдруг поняла, что пока не время для всего этого. Сначала школа, институт, а уж потом можно будет заводить серьёзные отношения, а пока рано. Да и отец мой, если что узнает про нас… Ну, ты понимаешь, о чём я?. Так вообще меня из дома не выпустит и еще попросит маму, чтобы та провожала меня каждый день до школы и обратно. А я не хочу, чтобы меня вот так опекали.

— Так что прости, Лёш, но сейчас никак, — виновато насупилась она, откидывая с глаз вечно лезущую чёлку.

— Ой, Лен, да не парься ты так. Я всё понимаю. Можем просто быть друзьями, как раньше. И мне, и тебе так удобнее будет, правильно ведь? — с облегчением выпалил я.

— Ох, Леха, какой же ты умный! — чирикнула она.

— Всё, я побежала. Спокойной ночи, — и чмокнула меня на прощание в щёку.

А я остался стоять в одиночестве, чувствуя себя полным идиотом, держа ладонь на только что поцелованной щеке.

Ну и что это было? Сама сказала «никак», сама же поцеловала. Чёрт их разберёт, что у них в этих ветренных девичьих головках творится. Они, кажется, и сами не понимают, чего хотят. То отталкивают, то притягивают, то «не трогай», то «обними». Я вздохнул, сунул руки в карманы и побрёл к скамейке у подъезда.

На улице уже окончательно стемнело. Фонарь над лавкой светил тусклым желтоватым светом, словно уставший от такой жизни, а вокруг него кружили ночные мотыльки и прочие кусачие гады. Я сел, закинул ногу на ногу и уставился в одну точку.

Думать не было ни сил, ни желания, но мысли штурмовали сознание, назойливые и неотвратимые. Перед глазами упорно стояла Ленка. Её глаза — бездонные омуты, в которых, казалось, растворился весь мир. Эта вечно выбивающаяся чёлка, которую она так смешно поправляла. Призрачное тепло от поцелуя, всё еще тлеющее на щеке. И её бессмысленное, «никак». Что со мной не так? Я же почти взрослый мужик, а веду себя как сопливый пацан, которому сносит башню из-за какой-то малолетки!

— Лёшка! Привет! — где-то рядом раздался такой знакомый голос.

Я поднял голову. По дорожке к подъезду неторопливо вышагивал Мишка, а рядом с ним — его мама, тётя Наташа, с авоськой, в которой что-то покачивалось в картонной коробке.

— Здрасьте, — негромко поздоровался я с мамашей своего приятеля, неловко привставая со скамейки.

— А мы тут к знакомым заходили, — понизив голос, сообщила Мишкина мать, хотя вокруг не было ни души. — Хорошие люди, нужные. Из-за границы вон туфли привезли. Финские. Настоящие!

— Узнай у Полины, может, вам тоже такие туфли подойдут? Для отца или тебе на осень? Размеры пока ещё есть! — тихо добавила женщина.

Она многозначительно кивнула на Мишку, и я только сейчас заметил, что тот стоит как-то неестественно — выпятив одну ногу вперёд и хвастаясь своей обновкой.

— Чё, Лёх, нравятся? — выпалил Мишка и принялся крутить передо мной ногой, демонстрируя свою новую обувку со всех сторон.

Я посмотрел. Туфли как туфли. Чёрные, блестящие, с тупыми носами. На вид — крепкие, кожаные. Но главное было не в этом. Главное было в том, как Мишка любовался на, по моему скромному мнению, ничем не примечательную обувь. Словно на какое-то сокровище!

— Ну как тебе? — спросил он с таким видом, будто я должен был немедленно упасть в обморок от восхищения. — Настоящая Финляндия! — гордо добавил он и наконец прекратил дёргать своими окорочками передо мной.

— Классные, — согласился я. И это было правдой. В СССР такие туфли просто так не купишь. Нужны знакомства и связи, да и стоили они, скорее всего, дороже, чем те, что продавали в «Детском мире». Мишка довольно улыбнулся, ещё раз глянул вниз и только потом заметил, что я сижу на лавке один, в темноте, и явно не собираюсь домой.